Спецкор «Новой» на среднем течении Пинеги

Спецкор «Новой» на среднем течении Пинеги

Вск. (р. Пинега). Тут летают такие стрекозы.

Они сами подсказывают — как их назвать. (Если кто-то не может просто описать стрекозу, а хочет описать ее художественно.)

Иссине-синие стрекозы.

Никак иначе.

Насыщенно-синие, с переливами.

Летают у берегов, сидят на траве. Зеленой, да. Густо-зеленой. (Тут все цвета насыщенные, хотя дождя не было давно — воздух чист.)

Спрашивается (с точки зрения дарвинистов), зачем природе нужно было их так красить? Защитный от рыб цвет — в цвет неба? Сомнительно.

Вероятно, это просто, чтобы были такие синие стрекозы.

Понед. Костерок. Вот вдруг захотелось почитать Островского (драматурга).

Чтобы городок на Волге, речка мимо течет, всем выть хочется, но надо.

Чтоб выпуклые характеры.

Если уж гад, так гад.

Подлец, так подлец.

Трус, так трус.

И все перед всем бессильны.

И слова такие в воздухе витают: «благообразность», «благонадежность», «смиренномудрие».

Чаёк из блюдец. Палашка! Позвать мерзавку Палашку!

Чтоб такой вот застой. Тихий омут. Кабаниха кругом.

А ты сидишь себе (над книгой) и думаешь: а вот сейчас закрою, и вы все там останетесь. А я окунусь в современную скоростную жизнь.

Закупив в магазине вафли, печенье, бальзам.

Сейчас здесь будет текст про избушку. Держитесь. Потому что, как отметил еще граф Толстой, описание русским детям дается хуже всего. Про «как я с тятей ходил по грибы» — это пожалуйста. А вот описать чего — клинит детишек.

Но надо.

Это как Эйфелева башня. Нельзя обойти молчанием.

Избушки охотников встречаются по берегам Пинеги с завидным постоянством. Так? Или нет. Вот, подумал, доплыву до поворота, а там встану, кофе сварю, устал уже грести, глядь — избушка. Это значит: готовы дрова. Есть где сесть. Есть (в общем-то) что съесть, но мы же не варвары. (Оставил полпачки соли.)

Когда местные хотят напугать, как тяжко им жилось в 90-е, говорят: «Даже избушки запирали». Это всё. Дальше некуда.

Теперь отлегло. Избушки опять запираются на щеколду или на прутик. За мной, юные натуралисты! На стене у входа «1986» (краской) — 25 лет. Фасад подкрашен. Крыша из досок и черным толем крыта. Конек (горбунок) порос мхом.

Внутри холодно. Две кровати скорей завалены, чем застелены, тряпьем. Последними спали мыши. Полочки по стенам. Всякая всячина. Приемник, сигареты, чай, соль, спички. В углу (первый случай) икона.

Два стула, стол. На столе «РГ» с премьером П. и актером (режиссером) Т. Двухмесячной давности.

Печка. Здесь целиком каменная. А как правило, печка сделана из бочки плюс каменная труба.

Всё, пожалуй.

Заходи, кто пришел. Когда людей мало, они на людей становятся похожи. И тогда можно ничего не запирать.

Среднее течение Пинеги. Следующая деревня в 60 км.

Воскресенье, если не ошибаюсь.

Вчера общался с инспекторами. Они шли на моторе, на большой надувной лодке камуфляжного цвета. Не люблю камуфляж (если вам интересно). Он меняет человека. В сторону защитной окраски.

Мы случайно оказались у одного костра. Пока мы с Андрюхой (ГИМС) грели чай, рыбинспектор прошелся по берегу и оштрафовал бедолагу, ловившего на «кораблик». Вернулся, как раз чай вскипел. Рыбинспектор напоминал (какой-то внутренней сутью) рыболовный крючок. Андрюха же был здоровяк и служил не спеша. «Вон мои протокола плывут», — сказал. (Появилось несколько лодок.) «Что, уже видишь нарушения?» Хотя я знал, что он скажет. И он это сказал: «Не одно, так другое. Либо регистрации нет, либо прав, либо жилета». На этом они собрались и уплыли.

Несколько цитат из блокнотика, подмоченного водой. (Брал его как раз на такой случай.)

«Уже с дошкольного уровня пресса, радио и телевидение навязывают поведенческую модель как для послушания, так и для бунта».
Маркузе

«Высоких интересов у него (русского народа) мало; но орудие для образования большого государства он может дать хорошее и сыграть роль в цивилизации, сдерживая варварство с востока и свое».
Вернадский

ВРИДЛ — временно исполняющий должность лошади (так числился и работал Дмитрий Лихачев в Соловецком лагере в 1928 году).

Всё, пожалуй. Интересно: чтобы опубликовать в газете эти мысли не самых глупых людей, одному человеку, не самому умному, надо пройти на веслах 600 км и догрестись до полного отсутствия мыслей собственных. А если б я просто пришел на планерку, сказал: «Ребята, давайте публиковать Маркузе с Вернадским», — то что бы мне ответили? Итак, что мы видим: Система имеет-таки лазейки. Просто надо больше ходить на веслах.

Через 30 км — Веркола. Это деревня, где родился писатель Федор Абрамов. Поскольку он был советским писателем, не протестовавшим, я думал, что его не надо читать. А теперь даже неудобно. Все здесь говорят: «Вот Абрамов написал всё, как мы живем».

Был в Верколе. Там был День деревни. (Магазин еще работал.) У Дома культуры была сцена. И что-то шариками украшено. И микрофон. И стулья. На них со скучанием на лице сидели. Я шел к магазину.

На сцене была тинейджер (блондинка) в мини и на каблуках высоких. «Прочитаю, — говорит, — вам любимый мой рассказ Абрамова». «Отлично, — подумал я, — а то я его не читал». «Глаза-то разуй!» — начала. Рассказ был от лица бывшей ученицы, которую Абрамов не узнал. Выпила стопку, «за ней и пришла», и рассказала о жизни. «Вот так я и стала гнуть маты, как медведица дуги». При этом в рассказе, конечно, не было ненормативной лексики. Процеженный реализм. Все вежливо слушали. Потом похлопали. А я думал, что надо в магазин. Продавщица оказалась очень добродушной. Нисколько не расстроенной, что все на празднике, а она нет.

Я думал, что надо бы сказать той девочке: «Ну зачем ты это прочитала? Стала бы ты это рассказывать…» Да уже не важно. Потому что ее там уже не было. Ее сдвинула со сцены женщина, ответственный медработник (почему-то) со словами: «Кажется, стало скучновато», — и предложила всем угадать слово на букву «Ф». (Это еще когда я туда шел.) А когда я шел обратно, там был сводный хор старушек и пожилой гармонист. Они исполняли частушки в микрофон. Я до этого слышал частушки в Нюхче. Там ходили по деревне с гармошкой — до моста и обратно. И мне не нравилось. Теперь я понял: в Нюхче было «от души».

Вот спорят на тему: «Что убило искусство?» (Или какую-то его часть.) Предлагают различные комбинации. Вот, например, от реж. Гринуэя. «Кино убил телевизионный пульт». Предложу, конечно, свою версию. Вероятно, искусство погубил все-таки зрительный зал. А раньше-то в нашей стороне не было ни залов, ни сцен, ни билетов, ни (особенно) продюсеров. Которых главное дело жизни — это продавать русским людям билеты, чтобы они могли посмотреть/послушать самих себя. И эта часть Маленького Мирового Заговора освещена в СМИ очень еще недостаточно.

Д. Кушкопала. Речка зацвела. Плывут обрывки слизи.

Вспоминается учебник биологии. Где вопрос о происхождении жизни на планете излагался просто и доступно (как и полагается в учебнике).

Была вода.

В ней завелись комочки слизи.

И пошло-поехало.

Речка зацвела. Это Юг пришел на Север. Это пришла жизнь и грязь. Север отплевывается. Воду нельзя пить теперь. Сырую — уж точно. Югу плевать на вашу чистоту. Юг не брезглив. Главное, чтобы жизнь зарождалась.

А Северу надо другое — «речка подо льдом блестит». Воду сырую зачерпнул и пей. Избушка охотничья. Соль, сахар, спички. Север говорит: «Вот тебе три патрона и пять спичек — выживай». Юг: «Возьми вот стока дэнэг» — живи».

Вот молодежь на пляже деревни Кушкопала. (Ребята — местные. Две девушки приехали из Северодвинска.) Молодежь всегда на стороне Юга.

Пани

Тамара Григорьевна. Поселок Красный Бор. Река Кулой

Пани проживает в поселке Красный Бор. Весь поселок зовет ее Пани.

Так-то она Тамара Григорьевна Орехова — два сына, дочь и десятеро внуков. Внуков ей как раз прислали на летний отдых. Пани с ними «мучается» — то есть безмерно рада. Она, впрочем, счастлива и сама по себе. А это большая редкость. Еще В. Маяковский по этому поводу говорил безо всякой уверенности: «Говорят, где-то — кажется, в Бразилии, — есть один счастливый человек». Так что мне здорово повезло. Всего-то сотня, другая, третья км на веслах (р. Сухона, Двина, Пинега, Кулой). И вот, пожалуйста, — Пани.

Чтобы лучше понять про Пани, представьте себе старую фотографию. (Хотя это и трудно, представлять фотографии. Но деваться некуда: оригинал остался в Красном Бору). На снимке: группа поселковых детей (50-е годы). Среди них мальчик с самолетиком и девочка с книжкой («Записки охотника»). С книжкой — это Пани, а с самолетиком — это ее будущий супруг Касперский, мальчик из рода военных моряков. (В Одессе у них был дом с колоннами — потом в нем сделали Дом пионеров.)* А Пани — та вовсе нет. Не «из тех». Родители у Пани местные. Отец был стрелком охраны в Кулойлаге, а мать — почтальоншей. И так получилось, что девочка много переняла от поляков, немцев, венгров, украинцев, кто сидел и впоследствии «доживал» в поселке. И так стала Пани.

Поселок Красный Бор. Если вы там будете, вы со мной согласитесь, что это не уголок тихого счастья. А поскольку вы там вряд ли будете, то поверьте мне на слово. Двухэтажный барак. Брошенное здание почты. Козы. Дрова. Сараи. «Запорожцы» (остовы). Водонапорная башня (лежит на земле). Спросил пацанов: «Давно она так лежит?» Они: «Не знаем, мы родились, она уже лежала». Последнее, что здесь было, — это психдиспансер. Но его уже двадцать лет как закрыли. С тех пор поселок живет непонятно чем.

Несколько на отшибе строят добротный дом. Это строится местный бизнесмен (по части леса). Но он ко всем подозрителен.

А Пани (тоже живет в «своем» доме), наоборот, открыта. «Анкет никаких заполнять не буду, но пообщаться, поговорить — заходите, пожалуйста». В доме у Пани всё не как у людей. Никаких тебе с хрусталем горок. Книжные полки стоят на полу. Потолок оклеен обоями. Я было подумал, что Пани — бывшая учительница (раз у нее дома книги, кто ж еще?). И оказался не прав — всю жизнь проработала продавцом и санитаркой.

Пани сидела за столом, курила «Арктику», вполглаза следила за плитой, пекла на ней шаньги, подавала их на стол, вбегали-выбегали внуки, зашел Касперский, спросил, нет ли черного хлеба. Мужу она сухо что-то ответила. С внуками она была именно что обходительна: «А вы руки мыли, дорогие мои? Так нехорошо, так некрасиво…» В то же время, когда надо было включить некий форсаж, одновременно и упредить, и подхватить ребенка, качающегося на стуле, шрифт несколько менялся: «...ха-муха, сейчас сковырнешься!»

Я спросил, что это у нее за зеленые побеги в тазу. (На полу стоял таз, из него росли какие-то зеленые побеги и поднимались по занавескам.) «Чистила картошку, выкидывала в этот таз обрубки. А они взяли и проросли. А мне жалко стало выкидывать. Выросла, так пусть растет. Смешно, да? Ха-ха-ха». Очень лирично было сказано. Я проникся и сказал: «Вы сентиментальны». И тут же «получил».

«Мне кажется, я напориста. Себя в обиду никогда не дам. Сентиментальность — это много плакать и сморкаться. А я могу даже подраться. Директор магазина, где я работала, сказал, что, мол, я воровка и он меня посадит — так мне передали. Пришла к нему домой — он сидел у печки — и полила его из ведра водой. Всё ведро вылила, говорю: «Так-то, дорогой, я тебя вперед посажу». Участковый из района приехал, сам смеется: «Было, Григорьевна?» Составил на меня протокол, что выражалась нецензурно в чужом помещении. Заплатила 50 рублей штрафа. Так что сентиментальность — это не про меня. Плакать не могу. У меня проблемы со слезами. Я лучше проорусь».

«У меня дочь однажды корову на танцы привела. (Ей сказал один, мол, куда тебе на танцы, сиди со своими коровами.) Так верите, корова ни одного стула не сронила. Дочь тому говорит: «Корову вышколила и тебя, надо будет, воспитаю». Ореховы — мы такие, кулояне. В любой луже тебе рыбы наловим, грибов всегда наберем. А глаза у нас чайного цвета. Когда радуемся — то зеленые в крапинку, а когда разозлимся — то черные».

Пани была девочкой — то были «лохматые» годы. Тогда еще вокруг была История. Каждый прожитый день сразу становился историей, и исправлений не допускалось, от этого жизнь была очень ответственной. (А потом уже История стала сама по себе, а советские граждане — по себе сами.) И вот в ту еще маленькую жизнь Пани попали два исторических дня.

«Хорошо помню, как Сталин помер. Одни ликовали, другие плакали. В клубе — портрет в раме, траурными лентами украшен, елочками украшен, — все собрались. А мне было семь лет тогда».

«Когда Пеньковского разоблачили, который все выдал наши базы, все секреты, всё же перепрятывали — столько здесь было военной техники. Попросились мы, дети, в эту самоходку, и нас командир пустил. Первый раз мы тогда увидели экран (радара). И самолетики по нему летали».

А потом (повторюсь) граждане стали по себе сами. От тех лет остались воспоминания и один талон. «Когда перестройка началась, жрать стало нечего, скорее вторую корову, рыбу ловили, птицу стреляли, свиней рОстила. У меня где-то есть в архиве талон, для смеха сохраненный, один бюстгальтер на три года».

Позапрошлым летом в Красном Бору происходили события, которые, по словам Пани, должны были заменить всем театр — ведь его нет в поселке. События, которые запомнились. Им предшествовало (еще за десять лет до) исчезновение из поселка Паниного мужа Касперского по причине… по обычной причине, по которой мужик средних лет уходит из дома и начинает доказывать. Ну а потом, по истечении тех десяти лет, возвращается в побитом и без денег виде. (Дети его привезли. Пусти отца — жить негде.) И Пани его пустила на отдельную половину дома. Но видно, что много осталось невысказанного. Дальнейшее Пани передает очень спокойно. «Он мне руку сломал. А я ему нож в ногу засадила. Он мне еще голову чуть не пробил. Что было делать — обрилась наголо. (А лето было жаркое, еще загноится.) Иду в магазин, меня стыдят — надень хоть косыночку. «Что? — говорю. — Нашли, говорю, бабулечку! Концертов у вас нет, кино нет, клуба нет, давайте я вам хоть театр устрою…» Жаль вы в тот год не приехали — был вообще отпад. Дети приезжают: что тут у вас? «Война», — говорю. Дедка сидеть не может, стонет: «Меня мать ножом в …опу зарезала!» Дети посмотрели, говорят: «Да… внуков вам не оставим». «Оставляйте, — говорим. — У нас на двоих три руки и три ноги здоровых».

С внуками она ездит в Пинегу в кино (это скорее для них, ерунда какая-то) и в краеведческий музей (музей «у нас» прекрасный).

«С сыновьями спорю, с невестками спорю… Они говорят: «Привычка, да и всё». А я и внукам доказываю — есть любовь».

На следующий день я уплывал. Зашел к Пани. Внуки после обеда спали. Она во дворе развешивала белье. «Так вот… Люблю свою дочь страшенно. Как ей не помочь, бедолаге. Нет бы счастливую старость, лежать кроссворды разгадывать, сериалы смотреть. Нет вот, взяла обузу, приходиться с ними брякаться», — было понятно, что она и впрямь устает. «Не обращайте внимания (вытерла губы), это я уголь ела». — «Активированный?» — уточнил я. «Да нет, обычный — березовый уголь». «Зачем?» — спросил я. (Это был бессмысленный вопрос.) «Не знаю, — просто сказала Пани, — наверное, организм требует. Ну счастливо вам».

И пошла по своему придомашнему участку, руки на поясе, высматривая, что бы еще сделать. Не чуждая почитать и погрустить, при этом очень собранная. Очень красивая женщина.

* Здесь мы уже было «списали» временной отрезок (лет в тридцать), но вовремя одумались. Итак, в доме с колоннами до 1917 года проживали военные моряки Касперские. В семье было четыре дочери. Всех выслали в Казахстан. Сын одной из тех дочерей стал (а что еще делать в степи?) фельдшером. Впоследствии он был фельдшером при конном полку. И когда их часть (семейное предание) попала в окружение, где и утратила всех лошадей, виноватым оказался, конечно же, фельдшер Касперский. Так он попал на реку Кулой, в Кулойлаг. Поселковый мальчик с самолетиком — это сын фельдшера.

(Продолжение следует)