ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ ГОРОД ТОМСК

СТРАНА УГОЛКОВ

Зоя Темрюковна или Темрюкеевна, добрый день. Не знаю вашего отчества, но надеюсь, что вы не обидитесь на то, что я придумал его вам. Оно как-то само напрашивалось. Спасибо за очерк о Темрюке (см. «Новую» №9 от 7—9 февраля 2005 г. Очерк Зои...

Зоя Темрюковна или Темрюкеевна, добрый день. Не знаю вашего отчества, но надеюсь, что вы не обидитесь на то, что я придумал его вам. Оно как-то само напрашивалось. Спасибо за очерк о Темрюке (см. «Новую» №9 от 7—9 февраля 2005 г. Очерк Зои Ерошок «Надежда на завтрак»). Ну ей-богу, просто смаковал целых три недели, а потому и не смог откликнуться сразу. Спасибо. Ну прямо-таки разложили Темрюк на лопатки. В хорошем смысле. А уж какую рекламу сделали Темрюку... Летом к морю теперь не подступишь…

Я живу по соседству, в Крымском районе, под станицей Варениковской. А на рыбалку (любитель) езжу в ваш район. А летом в станицу Голубицкую на пляж с внуками, которые приезжают на лето из Томской области… Сам там, на Севере, в городе Стрежевом, отработал почти 30 лет. В общем, на пенсию переселился сюда. Нас, бывших северян, здесь целая колония… Раньше добывали нефть, теперь делаем вино, гоним и самогон, на кедровых орехах настаиваем.

С Томском связано много. Там дети. Друзья. Особенно много их среди журналистов. Сам я много писал о Стрежевом в областной газете «Красное знамя». В Томске в редакции газеты «Континент Сибирь» работает мой сын Андрей.

Зачем я вам это пишу? Чтобы очерк о Томске был не хуже, чем о Темрюке. Очень переживаем за Томск, томичей, северян из Стрежевого… Скажу честно: несмотря на то что живу здесь семь лет, в футбол болею за «Томь», а не за «Кубань». Пиво «Крюгер» в Томске под стать темрюкскому домашнему вину… Хорошо знаком и с губернатором Томской области В.М. Крессом. Когда-то был его соперником на выборах в народные депутаты СССР. Мне кажется, что томичам повезло с губернатором. Особенно в том, что он немец. Рыжий, обязательный, пунктуальный, хоть и бывший секретарь райкома КПСС. Хозяйственник с большой буквы. Не политикан.

В прошлом году Томск отметил юбилей — 400-летие. К нему я написал четверостишие:

В часы унынья от разлуки

Я предлагаю первый тост

За город юности, науки,

Интеллигентный город Томск.

Много надежд было на «ЮКОС». И не случайно наш бывший главный менеджмент так воровал до прихода «ЮКОСа», а судят Ходорковского. Сын одного из моих знакомых сейчас работает нефтяником на Кубани. Сравнивая юкосовские условия труда, быт и оборудование, говорит: это небо и земля. На Севере все было на порядок выше.

Вы, Зоя, много пишете о ветеранах и подрастающем поколении. В прошлом году внучка моей жены сдала экзамены в так называемый юкосовский класс. Девочка хорошо училась, усердно готовилась… Но юкосовские классы неожиданно закрылись в Стрежевом. Кстати, в прошлом году мы с женой задолго до так называемой монетизации отдыхали по путевкам «ЮКОСа» в Сочи. «ЮКОС» оплатил нам все до копейки. На сэкономленные деньги мы купили новый газовый котел. Не забывает «Томскнефть» и своих ветеранов. Нет-нет да и пришлют перевод, открыточку. Смотришь, за год и набегает «тринадцатая пенсия». Плюс огород. Иногда и рыбалка. Летом полный дом внуков. Приезжайте. Будете в Темрюке — заглядывайте в гости. Вино наше, надеюсь, по крепости не уступит темрюкскому…

На Кубани появились томские кадры. «Кубаньэнерго» — Юрий Хардиков, томич. «Кубаньгаз» возглавляет Сергей Жвачкин. Тоже наш, стрежевчанин, томич.

Кстати, «Новую газету» выписываю несколько лет. Портрет Юры Щекочихина висит в гараже. Так что часто видим друг друга. Познакомились на одном из съездов народных депутатов СССР.

Успехов вам.

Николай Петрович БЕЛОУС

Краснодарский край,

Крымский район, хутор Адагум

Дорогой друг! Пишу тебе это письмо из редакции в редакцию, но не междусобойчика ради, а потому что эпистолярный жанр хорош тем, что, кроме всего прочего, свою субъективность не скрывает. Да и есть ли она вообще, эта «подразумеваемая объективность»? Во всяком случае, объективность — это не безразличие и не альтернатива субъективности, а скорее сумма субъективностей. Я увидела Томск таким, кто-то — другим. Помнишь, у нас когда-то была рубрика «Истина одного человека»? Не истина в последней инстанции, не несравненная моя правота, а истина одного человека, потом еще одного и еще…

Да, я была в Томске всего день. Так что это Томск — на скорую руку. И знаю я о нем, как сказал писатель Борис Заходер, «ничего, и то не все». К тому же, как известно, всякое наблюдение страдает от личных качеств наблюдателя. Если Томск от моих пострадает, прошу прощения. У него, у Томска. Как у живого существа.

Ты знаешь, что среди людей, которые сейчас много ездят по миру, считается хорошим тоном по возвращении, скривившись, говорить: «Ах, везде все провинциально. И в Париже. И в Милане. И в Нью-Йорке». Скажешь: дешевый понт, да? А можно все перевернуть: не делится мир на столицы и провинцию, любая столица — ситуация условная, и не каждая провинция ей во всем уступает…

Это, пойми правильно, во мне не синдром провинциалки сказывается. Я вовсе не апологет провинции как таковой. Живу теперь в Москве и люблю ее очень. А пока коротко жила в одном городе, который не любила, себя со страшной силой ругала: надо или жить в городе, который любишь, или любить город, в котором живешь…

Десятка два у меня наберется в возлюбленном отечестве обожаемых мест, улочек, домов, поворотов, излучин, изгибов… Но чтобы совсем чужой город? И как-то сразу, с ходу, внезапно — и сильные чувства? А с Томском случилось именно так.

Томск. Девять субъективных особенностей

Письмо своему редактору — о чужом городе

1. О русской глубинке как европейской провинции

Первое, что не столько увидела, сколько почувствовала, — это европейский город. Такая русская глубинка — и что-то европейское.

Есть на земле благословенные места, где история, география, время, пространство и погода как-то странно, но органично переплетаются, перепутываются и существуют неотделимо, неотличимо друг от друга, короче, совпадают (Италия, например). В России же история, география, время, пространство и погода всегда не в ладу, в конфликте, в раздрае. Побеждают, как правило, география и погода.

В Томске тоже многое сильно параллельно. Но свою историю и свою географию этот город осознает не как наказание, а как достоинство свободы. Во всяком случае, отдавая должное всем отягчающим условиям и обстоятельствам, Томск себя жертвой (истории, географии и погоды) не ощущает. И это, как мне кажется, по-европейски, а не по-русски — мы любим внушать жалость.

1. О погоде

Томск называют столицей снега. (Ага! Таки столица. Пусть и всего лишь снега.) Зима приходит сюда в октябре и длится дней двести, не меньше. Средняя температура — тридцать шесть и шесть. Не плюс, а минус. Зато у томичей по этому поводу есть формула счастья: «Счастье — это когда долго-долго минус пятьдесят один и минус пятьдесят один, а потом вдруг раз — и всего лишь минус сорок семь».

У одного французского писателя есть книга, которая называется «Через несколько дней выпадет снег». Снег во Франции выпадает редко, и когда именно — никто не знает, тем более что, может быть, зима целиком и полностью будет бесснежной; но все живут ожиданием зимы. А в Томске — четко в октябре. И можно не тратить жизнь на напрасные ожидания.

И здесь свой снег. Белый. Чистый. Сколько ни высматривала, не увидела: где ж, как в Москве, черный, противный, сильно позавчерашний и глыбами застывший на обочинах дорог?

В центре замечательные мостовые. Затейливо выложенные, яркие, разноцветные, веселые камушки.

Ночью вокруг луны — небольшое облачко. Как будто надышал кто-то. И горит одна-единственная, очень яркая и совершенно незнакомая звезда. Даже люди, знакомые с астрономией, кто она такая — определить не смогли. Местная, наверное, какая-то.

1. О «невольных жителях»

Томск — город ссыльных. Это общеизвестно. Но первые «невольные жители» появились здесь не в 1937 году, а гораздо раньше — при Петре I и при Екатерине II.

Прадед Пушкина, Абрам Ганнибал, к примеру, был здесь в ссылке. И Батенков, заместитель Сперанского.

А на Томске тридцатых годов прошлого века остановлюсь подробнее.

Таня Веснина, журналист «Томского вестника», подарила мне книжку. Называется «Нарымская хроника (1930—1945)». Автор — Вадим Николаевич Макшеев, сам — из спецпереселенцев.

Книга — в документах и воспоминаниях. Издана Русским общественным фондом Александра Солженицына.

Я не сразу начала ее читать. Понимала, какая она страшная. А когда открыла — не могла оторваться.

В 1930 году здесь жили всего две с половиной тысячи человек. Но после «великого перелома» сюда привезли и высадили в безлюдные места сразу сорок тысяч крестьян из Прииртышья, с Алтая, Енисея.

Рубили из сырого леса бараки, жили в землянках. Начался мор. Копать одиночные могилы не было сил, рыли впрок братские. А ссыльных все везли и везли. Из Прибалтики, Буковины, Молдавии.

В энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона: «Нарымский край — огромная равнина, покрытая дремучими лесами, озерами и обширными болотами…». Это писано в 1897 году. А через сто лет — в советском энциклопедическом словаре: «Нарымская ссылка в Рос. империи — место политич. ссылки на терр. Нарымского края (С. Томского уезда). Возникла в XIX в., отбывали декабристы, участники польск. восстаний 1830–31 и 1863–64, народники, с.-д. (Свердлов, Куйбышев и др.)». И ничего о том, что в 30—40-х годах ХХ века сюда были высланы на спецпоселение до полумиллиона человек. Ни в словаре, ни в одной советской книге о Нарыме — ни слова.

А знаешь, сколько ссыльных большевиков было здесь? Двести человек. (Монографий, изданных книг, защищенных диссертаций и основанных в их честь музеев — немерено.) Кстати, всего по России после революции 1905 года было восемь тысяч политических ссыльных. И прикинь — ссылали их максимум на три года. Семьи не трогали. Жили «политические» в селах. Получали от казны пособие. Это пособие от казны меня прямо добило. Доблагородничались!

Нет, это как тебе? Восемь тысяч ссыльных по всей царской России и полмиллиона спецпоселенцев только в одной точке советской России — в Нарыме? И из этого полумиллиона от голода, лишений и болезней погиб каждый второй.

Из письма секретаря Томского окружкома ВКП (б) Нусинова 7 марта 1930 г.:

«В Нарымский край из разных округов Сибири вселяется 20 000 кулацких хозяйств, что в переводе на людей составит свыше 100 000 человек… детей и стариков в эшелоне свыше 50 процентов».

Из воспоминаний Ирины Федосеевны Коростелкиной: «Зимой маму и нас, троих детей, выгнали из дому, назвав кулаками. Папу за месяц до этого посадили в тюрьму за то, что он сказал уполномоченному «неотесанный», когда снимали с церкви кресты.

Высадили нас в болотистое место… В первый же месяц умерли сотни детей и стариков. Помню все — мне было тогда девять лет»1 .

От сосланных в Васюган «спецов» люди слышали о ссыльных крестьянах, сопротивлявшихся насилию властей молчанием. За что и назвали их молчанами. Они ни с кем не разговаривали. Молчали и истово молились. Сосланы были откуда-то с Алтая.

Однажды зимой в начале 30-х годов велели всех молчан отправить без малого за пятьсот километров, в центр Нарымского округа. Вытаскивали их волоком из изб или выносили на руках на улицу и отрешенных от всего, кое-как одетых мужиков и баб сажали и клали в розвальни.

Везли быстро. У одного из молчан по дороге слетела с головы шапка. Но голоса тот не подал. Так и везли его с заиндевевшими волосами.

Из письма В.А. Величко И.В. Сталину...

22 августа 1933 г.

«29 и 30 апреля этого года из Москвы и Ленинграда были отправлены на трудовое поселение два эшелона деклассированных элементов. Эти эшелоны прибыли в г. Томск, а затем на баржах в Нарымский округ, на остров Назина…

На берег были вынесены до сорока трупов, и потому что было тепло, а люди не видели солнца, могильщикам было разрешено отдохнуть, а затем приступать к своей работе. Пока могильщики отдыхали, мертвецы начали оживать. Они стонали, звали о помощи, и некоторые из них поползли по песку к людям.

…Вскоре началось изредка, а затем в угрожающих размерах людоедство. Остров прозван: Остров смерти, или Смерть-остров (реже — Остров людоедов)».

Минуло 72 года, а кости тех людей нет-нет да и забелеют на сырой нарымской земле после весеннего половодья.

И это тоже Томск, дорогой мой друг.

А знаешь, что политические ссыльные (большевики, меньшевики и др.), сосланные в Нарымский край царским правительством, получали ежемесячное пособие —

7 руб. 70 коп. на человека?.. В 1914 году ржаная мука в Нарыме стоила 80 коп. за пуд, черный хлеб — 2 коп. за фунт, белый хлеб — 5 коп. за фунт, картофель — 8 коп. за ведро, рыба (налим) — 2 коп. за фунт, крупа гречневая и пшено — 5 коп. за фунт, сахар — 18 коп. за фунт. Помимо ежемесячного пособия выдавалось на зимнюю одежду мужчине — 18 руб. 43 коп., женщине — 18 руб. 61 коп.

Из воспоминаний Маргит Феллер, сосланной в Васюганский район из Буковины в 1941 г.:

«Я вошла в полутемное помещение, и моим глазам предстала странная и жуткая картина. Укрывшись тряпьем и лохмотьями, на нарах лежали изможденные люди, а посреди барака бродил большой черный бык и обнюхивал их. Ни у кого из лежавших уже не было сил подняться закрыть дверь, от порога которой, выгоняя последнее тепло, полз мертвящий холод. Я была тоже слабой, но еще не настолько. Прогнала быка, затворила плохо закрывающуюся дверь и затопила печь, чтобы вскипятить воды и обогреть этих безвольных от голода и холода людей».

В 1989 году два бывших воспитанника детского дома из Эстонии, чьи матери и братья зарыты в васюганской земле, поставили здесь деревянный крест с табличкой: Memento («Помни»). А в 1996 году по инициативе бывших ссыльных установлен небольшой памятник. Единственный — всем погибшим в Васюгане.

Благому делу содействовали администрации Томской области и Каргасокского района.

1. О симфонии архитектора

Если архитектура — застывшая музыка, тогда Томск — это симфония архитектора Лыгина.

С городами — как с людьми. Нравятся прежде (раньше) всего красивые. Старинный деревянный Томск победительно красив. Даже в своей заброшенной, а не отреставрированной части.

Вот знаменитый Дом с драконами. XIX век. «Дом купца Горохова, — показывает мне на него Таня Веснина. — При советской власти был Домом малютки. Немцы при Горбачеве его отреставрировали».

Но эти уникальные деревянные дома «выдавливаются», как говорит Таня, новоделом. Вот еще два года назад здесь были деревянные постройки, а теперь, пожалуйста, новорусский красный кирпич…

«Мэр объясняет: это делается исключительно для того, чтобы люди жили в достойных условиях. Но эти же дома — штучная, ручная работа. И безумие их сносить. А рядом еще одна беда ходит — пожары… Власти открещиваются, но народ говорит, что эти пожары не случайность. Подъезжает машина, из нее вылезает бомж, заходит в дом, поднимается на последний этаж, оттуда на чердак, потом спешно покидает дом, убегает за угол…».

Таня Веснина уже два года активистка движения «За деревянную архитектуру». («Ну, собралась художественная интеллигенция, вузовская, митинги устраиваем, пытаемся какие-то здания спасти».)

В сентябре этого года в Томске встречаются Путин и Шредер. И под это дело вроде бы Путин пообещал на реставрацию деревянных томских домов двести миллионов… «Долларов?» — уточняю я. «Рублей, Зоя! Рублей!» — кричат на меня Таня Веснина и Катя Мирецкая, тоже журналист и мой гид по Томску. И замечают строго: «В долларах у нас не мыслят. Национальная валюта здесь — рубль».

Чего-то движение «За деревянную архитектуру» уже добилось. Если совсем недавно чиновники претворяли в жизнь только свою программу «Переселить всех из ветхого жилья», то сегодня, кажется, до местной власти дошло: лицо города — деревянная архитектура. И за это надо сказать спасибо, как ни странно, канцлеру Германии Шредеру. Кабы не его визит в сентябре… Кстати, на господина Шредера у томичей еще одна надежда. Центральная улица города по-прежнему называется именем Ленина. Энтузиасты никак не добьются ее переименования. Кто-то им намекнул, что вот к сентябрю — может быть… Впрочем, как заметил один острослов: «С чего бы это? Шредеру будет только приятно — именем их шпиона улица названа».

1. О том, кто любит «зажигать»

Скульптор Леонтий Андреевич Усов — известный прикольщик. Когда к нему приезжают иностранцы или, к примеру, Горбачев, наш герой любит выскочить на улицу почти что голый — и в сугроб! Эх, расшибись, русская душа!

При мне обошлось, правда, без показательного геройства. Скульптор Усов в своей мастерской усадил на табуретку и стал показывать работы. Все они из дерева.

Вот хитроумный Дон Кихот, наблюдающий за рождением Сальвадора Дали. А этот Дон Кихот называется «О, Дульсинея!». Дон Кихотов очень много. И тому у скульптора есть объяснение: «В прошлом году было 400 лет Дон Кихоту и Томску».

Мы пьем чай, грызем баранки, и Усов говорит о Пушкине: «Вот он в тридцать семь лет погиб, да? А его тридцать семь — это ведь как для обычного человека сто лет, да?». А потом — о Николае Клюеве: «Он в тридцать седьмом году у нас, в Томске, погиб. Вот тут неподалеку, на старинном каменном мосту, просил милостыню и бормотал: «Я грежу о северном рае». А теперь почему-то сняли с дома, где жил Клюев, мемориальную доску».

На скульптора Усов нигде не учился. По профессии — актер. («В 1972-м начинал рабочим сцены. И потом целых 25 лет подряд обманывал великое святое искусство, а оно — меня. По восемь новых ролей в год. А всего 100 ролей сыграл. Одних только царей — 15».)

Скульптор Усов мне понравился. Я думала, что, как у каждого творца, у него будет много зацикленности, ну, типа: «Я и Пушкин», «Я и море»… Ничего подобного. Все как-то легко, беззаботно, весело и с самоиронией. Самоирония — это теперь, ты знаешь, мой пунктик. Мы все умеем иронизировать по поводу других. Но посмеяться над собой — мало кто. Самоирония входит в устройство правильных людей, а в устройство неправильных — не входит. Поэтому скульптора Усова тоже считаю особенностью Томска. И тому доказательство — самый знаменитый (на сей день) памятник скульптора Леонтия Андреевича Усова.

1. О ворчливом классике и последствиях его ворчания

1890 год. В Томске две недели живет Антон Павлович Чехов. Во время своего путешествия на Сахалин.

Томск Чехову не понравился. Он называет город «свиньей в ермолке», говорит, что в Томске много грязи, а женщины — жестковатые на ощупь.

И знаешь, на примере Чехова я убедилась: незлобивость и немстительность — непременные черты томичей. Иначе как объяснишь, что на классика томичи не обиделись? Пересказывают эти его нелицеприятные слова с улыбкой и опять же с самоиронией.

Мало того, прошлым летом, к 100-летию со дня смерти Чехова, установили памятник. Естественно, автор — Усов.

Чехов стоит на самом берегу Томи, напротив ресторана «Славянский базар» (кстати, в трактире «Славянский базар» Чехов обедал и никаких свидетельств, что еда невкусная, не оставил), весь такой из себя… ну очень на Чаплина похожий. То есть лицо явно чеховское, пенсне, бородка, развевающееся на ветру пальто; что касается самого облика классика — то да, портретное сходство, но вот ступни ног… они огромные, вытянутые, будто бы обут в «скороходы»… Ну, в общем, это, конечно, за «свинью в ермолке», за грязный город… А на постаменте прямо по кругу выбито: «Антон Павлович Чехов — глазами мужика, лежавшего в канаве и никогда не читавшего «Каштанку».

Кстати, когда прошлым летом открывали в Томске этот памятник, на торжественном митинге депутаты и бизнесмены, улыбаясь, говорили одно и то же: зря вы так, Антон Павлович, наши женщины вовсе не жестковатые на ощупь.

А молодежь время от времени ставит на постамент памятника калоши. Обыкновенные, резиновые, но очень-очень глубокие. На всякий случай: вдруг А.П. надоест быть памятником и вздумает он вновь прогуляться по Томску…

1. О главных впечатлениях — впечатлениях еды

Знаешь, один московский рестаратор как-то сказал: в ближайшие двадцать пять лет в России не имеет смысла рассуждать о высокой кухне. Конечно, наши рестораны — это опять же очень условная ситуация. Но само слово «ресторан» — от латинского «восстанавливать». Силы, хорошее настроение, цвет лица и веру в человечество.

Томские рестораны — восстанавливают. По меньшей мере силы и хорошее настроение. С цветом лица и верой в человечество — это очень индивидуально.

В «Вечном зове» все стильно, недорого, а главное, вкусно. Пельмени, огурчики, помидорчики, котлеты из лося, из оленя и т. д. В меню есть котлета Абрамовича. Ну, это на любителя. А вот огромная — на всю тарелку, ели вчетвером — котлета из оленя была очень хороша. И стоила 168 рублей. (Сравни с московскими ценами.)

Кофейня Дома ученых. Стеллажи с книгами, столы, как в читальном зале, на стенах — огромные фотографии с видами старого Томска. За одним столиком сидит молодой человек. Серьезный и задумчивый. На его лицо падает свет от настольной лампы. На столе пусто. Потом появляются маленький графинчик с водкой и рюмка. И больше ничего. Молодой человек пьет аккуратно, маленькими глотками. И — с неизменно задумчиво-сосредоточенным выражением лица. Счет приносят в толстой красной книге: «Капитале» Карла Маркса. (В этом здании по дороге в Японию ночевал Николай II в бытность свою цесаревичем.)

А еще в Томске есть серия кофеен, которые называются почему-то «Прадо». Маленькие, абсолютно европейские и уютные, где кофе — настоящий, пирожные — дивные. И у людей в этих кофейнях очень хорошие лица.

Из-за особенного местного патриотизма у томичей принято ходить в свои рестораны и кафе. Обычно в провинции, как ты знаешь, там сидят только приезжие.

1. О спасении от острой эмоциональной недостаточности

О хоровой капелле госуниверситета в Томске говорят почтительно. И с массой восклицательных знаков. О, народный коллектив России! О, лауреат международных конкурсов! Руководитель — Виталий Сотников — куда ни приедет, получает диплом лучшего дирижера. И везде о капелле пишут: «Прорыв в Европу!».

В капелле три четверти — студенты. Остальные — народ разный.

У Кати Мирецкой в этом хоре поет муж: Иван Криволапов, по профессии бизнесмен.

«Ваня когда-то учился в музыкальной школе, потом занялся бизнесом, семья, ребенок, сами понимаете, — объясняет Катя. — А потом так Ваня загрустил, измучился весь. Деньги, конечно, нужны. Но бизнес — он ведь эмоционально человека опустошает. И Ваня мне сказал: «Не могу без музыки. Вечером после работы буду в хоре петь. Иначе не выдержу…». Я сказала: «А что делать? Надо петь». Трудно ему. Целый день в бизнесе, вечером в хоре. Но если бы не эта капелла, семья наша распалась бы».

На сцене Катя показала мне Ваню. А я бы и так отгадала: самое счастливое лицо! Лицо человека, который обрел внутреннюю свободу, настоящее внутреннее веселье.

Суббота, поздний вечер. Красивый, светлый, отремонтированный зал. Хор поет старинную студенческую песню: «Выпьем первый бокал за свободный народ». Ничего себе были студенты, если первым бокалом пили за свободный народ…

И на душе у меня — очень патриотично. Вспомнилось из истории, что когда-то наши удельные князья были связаны с монастырями. Князья держали монастыри для совета. Это я к тому, что когда культура становится церковью…

1. О студентах и чиновниках

Каждый пятый житель Томска — студент. Шесть только очень крупных вузов. Обычно из провинциальных городов рвутся в Москву, в Москву! А из Томска уезжать не хотят. И я знаю одну коренную москвичку, которая занимается «образованием за рубежом», а собственного сына отдает в студенчество именно в Томск. Говорит, поездила по всему миру, посмотрела, но самое качественное высшее образование — томское.

О чиновниках и своем губернаторе в Томске не говорят ни плохо, ни хорошо. Но это без аналогий. Просто здесь не принято подлизываться и подхалимничать. Поэтому без «хорошо». А плохо не говорят, потому что, по-моему, и к чиновникам, и к губернатору относятся неплохо. Вроде бы начальники по определению не люди. (Не обижайся!) Но иногда нам на начальников везет. Томску, поняла по умолчанию, повезло (см. письмо читателя на стр. 5). Это звучит, может быть, бездоказательно и скорее относится к ощущениям. Но Томск — первый город, где просто люди из просто жизни мне никак на «начальство рядом» не жаловались. Более того! В Томске опасаются, что их губернатора не очень жалуют в Москве. Рассказывали мне об этом трагическим шепотом. Спрашивали: «Когда у нас не в Кремле, а на местах будут все решать?». Я честно сказала: «Не знаю».

1 Фонд Музея социально-политической истории г. Томска (филиал Томского краеведческого музея).

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Конечно, Томск — это не какой-то особенный край земли, который есть отдельное царство или преддверие его. Что-то здесь совпадает с возлюбленным отечеством (нелучшее), что-то не совпадает.

К вопросу о нелучшем. Сюда так же запросто, как и в другие места, может позвонить замглавы администрации президента Владислав Сурков и накричать: почему аж целых пять тысяч пенсионеров (в 500-тысячном городе!) вышли на митинг против монетизации льгот, кто позволил, кто допустил, это же в процентном отношении больше, чем в Питере!!! И губернатор будет вынужден вызвать к себе всех главных редакторов и — уж не знаю, по-хорошему или по-плохому (встреча проходила при закрытых дверях), — разговаривать с ними на эту тему. Опять же не знаю, что те, кому звонил господин Сурков, говорили ему прямо в глаза, то есть в телефонную трубку, но за глаза местные чиновники, как мне показалось, люди не пугливые, презрительно пожимали плечами: как же, разбежались, что нам — по менту у двери каждой пенсионерки ставить и не пущать на митинги, да?

Ты будешь смеяться, но мне кажется, спасение (оздоровление) придет к нам с окраин. Провинция, настаивающая на своем, особом, частном, — права. И не надо бояться, что частное обернется распадением на части. Этот страх вернет нас назад, в СССР. Туда, где замкнутость, стагнация, теснота, ущербность, удушье.

Я далека от идеализации нашего времени. Сегодня жить людям мучительно. Но лучше мучиться, чем ходить строем. (Или мы выбираем и то и другое вместе?)

Томичи на первый взгляд могут показаться людьми загадочными и суровыми. (Что-то от тех молчанов, помнишь?) Здесь не принято жаловаться, просить. Есть в томичах почти что протестантская сдержанность и какая-то явная позитивность. (К 400-летию Томска готовились долго, кропотливо, много чего интересного придумали. А по срокам эта дата совпала с событиями в Беслане. И праздник города — 400-летие! — был отменен. Не перенесен, не отложен, а отменен вовсе. Сделали это опять же тихо, без помпы, без демонстрации собственного благородства).

Ну, короче: хорошее место Томск. Правильное. Нам бы только его не испортить. Помните, как говорил незабвенный наш премьер Виктор Степанович Черномырдин: «Все у нас сбудется, все у нас получится, если мы ничего не будем предпринимать».