Томас Бернхард «Лицедей». Театр-студия О.П. Табакова — Рекомендуюсь: Брюскон, артист государственных театров! Сколько жителей в этом вашем Усбахе?! Ка-ак — двести восемьдесят? Моя трагедия «Колесо истории» требует че-ты-рех-сот зрителей!...

Томас Бернхард «Лицедей». Театр-студия О.П. Табакова

—

Р

екомендуюсь: Брюскон, артист государственных театров!

Сколько жителей в этом вашем Усбахе?! Ка-ак — двести восемьдесят? Моя трагедия «Колесо истории» требует че-ты-рех-сот зрителей!

Изысканный и потрепанный, подтянутый и расхристанный человек с опасно-голубыми глазами (совершенно сумасшедшими, по совести сказать) извивается у черты рампы. У воображаемой черты: в кармане богемного твидового пальто нет даже мела, чтобы разметить расстановку реквизита на полу процветающего трактира «Белый олень» в деревушке, где идет дождь и все двести восемьдесят добрых граждан заняты набивкой кровяной колбасы.

А в блаженном Усбахе всегда набивают по вторникам кровяную колбасу. И трагедия г-на Брюскона в двадцати шести сценах — с участием Наполеона, Сталина, Черчилля и Марии Кюри, нашпигованная Спинозой, фаршированная Шопенгауэром, с Фрейдом в качестве кардамона и розмарина – с этим почтенным занятием конкурировать не в силах.

В Усбахе, среди сытных запахов куриной лапши и октябрьского хмеля, ни одной душе не нужна труппа странствующих трагиков (воистину трагиков, без кавычек): сам г-н Брюскон (Андрей Смоляков), его полусонная супруга в атласном матине с прорехами (Надежда Тимохина), их сын, названный в честь композитора Ферручо Бузони (увы, домовитый Ферручо Брюскон из всех артистических ремесел склонен лишь к починке реквизита) и белокурая примадонна-дочь, одеревеневшая от истерических, способных сломать любой характер режиссерских поучений отца – непризнанного мыслителя, крючкотвора от артистического неистовства, мучителя семьи, несостоявшегося венского трактирщика…

Труппа г-на Брюскона ненавидит театр! Мельпомена, как ведьма из «Макбета», выманила их на горний творческий путь — и навеки бросила в слякоти.

Труппа г-на Брюскона живет лишь театром! В своих алых и карминных костюмах, деревенские Меттернихи и Марии Кюри, преображенные гомункулусы иллюзии, которую неумело творят сами, все четверо глядят через прорехи занавеса, волнуясь, пересчитывая публику…

Но в Усбахе, напомним, по вторникам все заняты серьезным делом.

П

оэт, романист и драматург Томас Бернхард (1931—1989), прозаик-экзистенциалист, автор причудливых культурфилософских построений (в одном из его романов, например, за душу героя борются тени Новалиса и князя Кропоткина), тонкий стилист и мастер черного, остросоциального гротеска, лауреат чуть ли не всех австрийских литературных премий, запретивший в завещании публикацию своих книг на родине (впрочем, по данным интернета, очень в духе черного гротеска ХХ века – «с тех пор, как создан Фонд Томаса Бернхарда, это распоряжение утратило силу»), знаменит в германоязычном мире, но в России почти неизвестен. Его позднюю пьесу «Лицедей» («Theatermacher», 1984) поставил Миндаугас Карбаускис, недавний выпускник РАТИ (мастерская П.Н. Фоменко). В октябре в «Табакерке» вышел «Долгий рождественский обед» Т. Уайлдера в его постановке. На Рождество Новую сцену МХАТа открыли замечательные «Старосветские помещики», властно переосмысленные режиссером.

Кажется, Гоголь, знаемый нами наизусть, принес зрителю Карбаускиса больше неожиданностей, чем абсолютно новая для Москвы пьеса австрийского классика, эта изысканно-затянутая, вся — на архитектонике повторов фуга на тему «А как меня принимали в Харькове!». Впрочем, бродячий театрмахер Брюскон лжет. Под декадентским плащом гения и безумца дрожит маленький человечек, полуголодный и беззащитный, пойманный искусством в ловушку бесконечного тупика… Человеческая жертва – из тех, до которых так охочи язычницы-Музы.

Андрей Смоляков, играющий Брюскона, принял на себя сложнейшую артистическую задачу. Пьеса Бернхарда – явно из тех, которые надо сыграть не раз, прежде чем чертеж спектакля обретет объем.

И вот тогда саркастический автор сумеет всласть посмеяться над прагматическим московским зрителем-2002… Публика придет в приятном предвкушении «черного интеллектуализма». А уйдет – раненная ядовитой стрелой простоватой, как свет, идеи милости к падшим.