Оригинал материала
На трактор ставили поэта
Специальный репортаж из мест трудовой ссылки Иосифа Бродского
«Поэт-гражданин Бродский серьезно интересовался историей нашего края, и в этом смысле может быть назван одним из первых краеведов Коношского района».«Приезжий Бродский <…> моих земляков знал лучше меня».Сергей Конин, краевед Ну, и...
«Поэт-гражданин Бродский серьезно интересовался историей нашего края, и в этом смысле может быть назван одним из первых краеведов Коношского района».«Приезжий Бродский <…> моих земляков знал лучше меня».Сергей Конин, краевед
Ну, и чего я подалась в Норенскую, ведь знала, что там живет только Мария Жданова, работавшая на почте в период пребывания ссыльного Иосифа Бродского? Ленинград давали по ночам. Марии приходилось идти на почту, за что никогда не упрекала Бродского, да еще и предупреждала телефонисток с Коношского узла, чтобы грубо не разговаривали с городским жителем.
Зачем еду в Коношу, если знаю, что нет в живых «друга и подельника» Владимира Черномордика, человека, духовно близкого Бродскому? Старшего товарища с богатейшей фронтовой судьбой, лагерника, оставшегося несломленным. Человека редкого достоинства.
Но покоя мне не давала одна фраза поэта, сказанная о людях Норенской: «В Норенской повсюду люди необыкновенные». Ну не может быть, чтобы люди необыкновенные перевелись в тех местах. Или перевелись?
Была, как теперь я понимаю, потаенная цель у моей поездки. Однажды Валентина Полухина, исследователь, знающая о Бродском все, читала некоторые сочинения моих учеников о поэте. Вот она и сказала, что эти сочинения тоже род свидетельств о поэте, и не очень хорошо держать их втуне.
А что если эти сочинения прочитать в крае, где жил Бродский? Прочитать ученикам.
Скажу сразу — в Коношском районе повсюду люди необыкновенные. По крайней мере, те, с которыми я столкнулась, превзошли все мои ожидания. Маршрут определился сразу: Норенская — Коноша — Ерцево.
Коноша. Краеведческий музей. Николай Тарнакоп спрашивает меня с порога:
— Вы знали Бродского?
— Нет, — сказала я.
— А жалко. Какой был человек…
Николай тогда служил. Вошел в комбинат бытового обслуживания сфотографироваться.
— Сколько вам должен? — спросил фотографа.
— С солдат денег не берем, — был ответ.
Так Николай познакомился с Иосифом Бродским.
— Быстро людей к себе располагал, — говорит Николай.
Его жена Галина работала в комбинате парикмахером.
— У нас была одна ванночка с горячей водой. Мне клиенту голову мыть, а у него проявка. Но он все понимал. Был на всех наших посиделках. Стихов читал мало. Рассказывал о Ленинграде. Что сказать? Хороший человек. Мог и присоветовать, если что…
Тогда, в 1964 году, в Норенской было четырнадцать хозяйств. Сегодня в нескольких домах живут дачники, и только в одном доме, что стоит напротив избы Марии Ждановой, живут муж с женой — Валентина и Афанасий Пестеревы.
— Уж не родственники ли Константину, у которого жил Бродский?
Ждановы да Пестеревы — основные фамилии в Норенской.
— А кто его знает, — говорит Афанасий. Хозяева обихаживают дом. Вот наготове стоят в ведре розы. Высаживать рано. Холодно.
…Когда Бродский уезжал, Таисья, у которой он первые дни жил, тростила (жаловалась): «Кто же мне картошку подмогнет выкопать?» — рассказывал один старожил.
А это к тому, что не забудем: поэт был определен на перевоспитание физическим трудом. Приказом №15 по совхозу «Даниловскому» Архангельского треста «Скотооткорм» от 8 апреля 1964 года был принят на работу в бригаду №3 в качестве рабочего с 10 апреля 1964 года. Наконец Константин Пестерев (хозяин избы, где жил Бродский) получил личное указание от директора совхоза Русакова вручать наряд на работу.
Коноша переживает такой острый исследовательский интерес к Бродскому, который осмыслишь не сразу. В этом нет ничего похожего на пиар-акцию, поиск брендов, спекуляцию на имени. Это интерес к своей недавней истории, в которой случился факт мировой культуры — здесь, в ссылке, был великий поэт. Именно здесь началось, как считают не только коношане, но и его питерские друзья, поэтическое взросление поэта. Достаточно взглянуть на список написанных здесь стихов. Я назову только «Большую элегию Джону Донну», чтобы стал понятен уровень высоты, взятой в Норенской. Питерский ученый, блистательный знаток архитектуры Севера Михаил Мильчик, с которым я встретилась в Коноше, считает, что в Норенской написано свыше ста двадцати стихов, из которых половина не опубликована.
А вот Афанасий Пестерев никак не может понять, почему нам навязывают Бродского? А что? Других нет?
У Афанасия есть и претензия: хотел на родине умереть, а где оказался?
— В стране великих поэтов, — вступаю я, но вскоре понимаю, что Афанасий «поет песни с чужого голоса».
Он берет папку и вынимает «Правду» от 10 июня 2010 года. Поэт Юрий Берсенев:
За то, что нюхаешь цветыИ пьешь за морем кофе,А здесь из-за таких, как ты,Россия на Голгофе.
Амплитуда отношений к Бродскому от подобных стихов (их немного, они всегда почему-то бездарные) до нескрываемого и искренне пафосного признания: да, нам, коношанам, повезло. Мы обозначены в мировом культурном пространстве пребыванием у нас поэта, слово которого как свет в пути. Кстати, заметим, что, по мнению краеведа Сергея Конина, на Севере, в том числе и в Норенской, еврейский вопрос никогда не стоял, и национал-патриоты, гордящиеся кондовым происхождением, есть явление поздних времен.
Мой Бродский
По следам черных строк из книг,По словам — не прийти в тупик,То ли свеча, то ли ночникОсветила дорогу в тот миг,Когда скользко ступать за грань,Зачеркнуть всю вражду и брань,Чтоб остаться самим собой,Не свернуть кривою тропой,Что ведет на тот легкий путь,Да с которого не свернуть,Не имея света в пути,Чтоб так просто вот и уйти.
Это фрагмент стихотворения «Мой Бродский» Весты Гуляевой, студентки Арктического университета. Веста себя поэтом не считает. Она будет историком. Пишет диплом о ссылке Бродского. Курсовая — на эту же тему. Как узнала о Бродском? Бабушка работала в библиотеке, когда туда заходил Бродский. Много рассказывала.
Сергей Конин насчитал более пятидесяти человек, которые так или иначе сталкивались с Иосифом Бродским. Я провела в доме Сергея и его жены Татьяны весь день. Временами Татьяна включалась в разговор, предъявляя ту или иную стихотворную строку Бродского.
— «Ветер сучит крапиву» — вы считаете, это хорошо?
— Да, — кричу я. — Точный образ: именно «сучит крапиву». Выдержано в деревенской лексике…
— А я так думаю, что это грубо, — и Татьяна читает Есенина.
— Меньше всего я хотел примазаться к славе нобелевского лауреата. Меня поразил один факт: я инвалид детства. Нуждался в аптеке так же, как и Бродский. Почему Бродский, человек не местный, подружился с аптекарем, а я нет? — говорит Сергей.
Он стал искать всех, кто так или иначе общался с Бродским. Проявлял к нему интерес.
— Знаете, что я понял? Эти люди, которые были расположены к Бродскому, сами достойны описания.
В результате поисков вышла удивительная книга «Коноша и Бродский». В ней жизнеописания этих людей. Сергей Николаевич так увлекся этой работой, что стал корректировать некоторые воспоминания друзей Бродского. Если вдруг оказывалось, что один из друзей Бродского рассказывал, как он ходил на переговоры с секретарем райкома, чтобы освободить Бродского из КПЗ в день его рождения, Конин поправлял: без помощи коношского друга Владимира Черномордика освобождение не было бы достигнуто.
В одном из интервью Бродский с благодарностью вспоминает начальника милиции, который заменил поэту работу на лесозаготовке пребыванием в качестве разнорабочего в совхозе. Конин употребит все силы, чтобы узнать, кто это был, и уточнит, что сведения поэта об убийстве этого человека не точны.
Он будет перечислять всех героев снимков, сделанных Бродским. Дойдет до дочери Марии Ждановой и заметит: атласная лента, образующая бант, подарена Мариной Басмановой.
— Почему тракторист Булов, давая интервью журналисту центрального издания, отрицательно говорит о Бродском и почему, общаясь с местными журналистами, этого не допускает? — такой вопрос задает Сергей Конин.
Центральной прессе нужен был скандально одиозный компонент. Вот его и оставили.
В самом деле, а с чего трактористу Булову любить Бродского, если с ним выработка была совсем другая и если заработок поэта совсем не волновал? И все-таки досадовал, когда видел, что вместо еды у напарника пряники. А сколько выпито чая в доме тракториста… Все было. Жизнь была, а не скандал. Эту жизнь Сергей Конин восстанавливает.
— Да, — говорит Конин, — когда в столицах полагали, что Бродский в Норенской утопает в навозе, невольно у нас возникал провинциальный снобизм. По мере понимания плодотворности пребывания поэта в северном крае его столичными друзьями, менялось и отношение коношан к этой теме.
Жена Черномордика уверена: Бродский был сослан на уничтожение. Почему оно не случилось?
— Да вы что? Край-то наш какой. Одних спецпереселенцев не сосчитать. Кругом лагеря. Одни освобождаются, другие садятся. Да и не один Бродский был сослан на перевоспитание, — говорит Валентина Несговорова, хранитель фонда краеведческого музея.
На второй день пребывания я знала наизусть главные вехи пребывания Бродского в Норенской. Они складывались из цитат самого поэта и его многочисленных собеседников.
Ведущая цитата: «Это был, как я понимаю, один из лучших периодов моей жизни. Бывало и не хуже, но лучше, пожалуй, не было». (Бродский)
О памятных местах: «Наиболее бесспорные места, конечно, это мой родной город и несколько деревень на Севере России».
«Чувствовалась в нем какая-то духовная возвышенность». (Галина Малыгина, работала на абонементе в библиотеке)
«В деревне к нему хорошо относились. Он простодушный человек». (Таисья Пестерева, первая хозяйка Бродского)
«Мне гораздо легче было общаться с населением этой деревни, нежели с большинством своих друзей и знакомых в городе… Люди там, в деревне, колоссально добрые и умные». (Бродский)
«Еще тогда, когда до Нобелевской премии было далеко как до Царствия Небесного, а до срока четыре шага, я для себя цену Бродского определил. Таких поэтов, как Бродский, создает сам Бог». (В. Черномордик, коношский друг поэта)
«Послал его бригадир жердья для огорожки секти. Топор ему навострил. А он секти-то не умеет — задыхается и все ладоши в волдырях. Дак бригадир Лазарев Борис Евгеньевич стал Иосифа на легкую работу ставить. Вот зерно лопатил на гумне со старухами, телят пас, дак в малинник усядется, и пока не наестся, не вылезет из малинника». (Таисья Пестерева. Запись Якова Гордина)
«Хорошо запомнила. Стоит у меня на почте, опершись на стойку, смотрит в окно и говорит в таком духе, что о нем еще заговорят. Я тогда еще подумала грешным делом: кто же о тебе заговорит, о тунеядце? Запомнились те слова от сомнения — кому ты, больной и ни к чему не гожий, нужен и где о тебе говорить-то будут». (Мария Жданова)
Начните любую цитату, и многие коношане ее непременно продолжат.
Однажды я бродила по Коноше с Надеждой Гневашевой. Она заведует сектором туризма в центральной библиотеке имени Бродского. В руках у нее альбом тех памятных мест, к которым имел отношение Бродский: КПЗ, милиция, суд, библиотека, аптека, Дом культуры, комбинат бытового обслуживания, где Бродский работал разъездным фотографом, редакция газеты, где были напечатаны два стихотворения Бродского: одно — 14 августа 1965 года, второе — 5 сентября 1965 года. И не было напечатано гениальное «В деревне Бог не по углам».
Надежда Ильинична подтверждает свои суждения многочисленными стихами. Полное ощущение присутствия Бродского. Надежда экономист сельского хозяйства. Случилось сокращение. И она пошла на конкурс, объявленный библиотекой.
Как и все библиотечные и музейные работники, Надежда одержима реализацией идеи — музей под открытым небом. Идея принадлежит Михаилу Мильчику, который все еще бьется за дом, в котором прожил ссылку Иосиф Бродский. Я видела этот дом. Внутрь войти страшно, но Михаил Исаевич, сделавший архитектурные обмеры дома, считает, что он подлежит реставрации.
Есть в Норенской и филиал краеведческого музея — отличный дом, принадлежавший работнику связи Пашкову. Это единственная изба, где был телефон. Сюда не однажды заходил и поэт. Есть идея придать дому статус гостевого. Здесь можно будет проводить филологические семинары, встречи. Да есть уже в стране такой опыт — поселение Лев Толстой. Бывшее Астапово, последнее пристанище великого писателя. Туда вложены большие деньги. И самые крупные — от РЖД. В Коноше таких денег нет.
Мильчик считает, что Норенскую можно возродить и как этнографический музей, и как культурообразующее поселение. Нельзя допустить, чтобы деревня Норенская исчезла напрочь. А пока Валентина и Афанасий, живущие в Норенской, мучаются в поисках воды.
— Гореть начнем, где воды возьмем? Чаем тебя надо угостить, иди черт-те куда на ключ, да еще и не знаш, пустит тебя хозяин или нет.
Библиотека имени Бродского собрала ценнейший материал о поэте. Многое оцифровано. Есть отдельная комната Бродского. Но люди хотят взять в руки книги Бродского. Их на абонементе нет.
С обретением имени Бродского библиотека вышла на уровень таких внешних культурных связей, которые сразу определили масштаб работы. Если финансово подкрепить эту деятельность, есть вероятность получить культурный центр мирового значения.
Частный музей
Александр Распопов окончил Лесотехнический институт, жена Тамара — экономист. Предприниматели средней руки, они занялись главным делом своей жизни — созданием музея Бродского. Доминанта музея — книжный мир Бродского. Не знаю, есть ли какая-нибудь книга поэта или о поэте, которой не было бы у Александра Борисовича. К собственно предметному миру поэта Распопов относится спокойно. Главное — не потерять ни одного слова поэта. Под музей отдан целый дом, и если поставить столы и стулья, лучшего читального зала, посвященного Бродскому, не найти. Он успел снять фильм-свидетельство Таисьи Пестеревой. Достаточно одного этого свидетельства, чтобы понять глубину постижения того, что Бродский называл смыслом народной жизни. Человеческой солидарности. Я все добивалась одного: как пришла идея музея?
— Бродского я узнал раньше, чем его стихи. Отец работал водителем в райкоме. Не раз его попутчиком был Бродский. Мне было семь лет, когда отец назвал это имя.
Борис Распопов, отец Александра, сам был отличным собеседником. Он сразу запомнил строчку из стихотворения поэта: «Тракторы возносятся в небо, как птицы».
Удивительное дело — занятие Бродским стремительно одаривает тебя знакомством и дружбой с огромным количеством людей в стране и за рубежом. Этими связями, дающими выход в мировое культурное пространство, коношане бесконечно дорожат.
У Распопова с женой круг друзей и почитателей Бродского обширен. Побывали они в Санкт-Петербурге и в Венеции.
— Переплыть на остров, где похоронен Бродский, так и не смогли. Постояли с женой у пирса и все. Я его еще не похоронил. Не сумел.
…У входа в дом отлитая из чугуна скамья. На ней оттиск страницы с надписью «Ниоткуда с любовью». И немыслимой красоты небоскребы, продолжающие скамью ввысь. В самое небо.
— Это Нью-Йорк. Город, который Бродский любил, — говорит Александр Борисович.
Следует отметить одну особенность коношан, занимающихся Бродским. Такое ощущение, что все они работают в одной связке. Что здесь первично — магия имени, жажда творческой работы или особый тип северного человека, дорожащего в условиях природных ограничений рукотворной красотой, я так и не поняла. Может, это и есть то, о чем сказал Бродский: «Люди там колоссально добрые и умные!».
Когда-то друзья Бродского советовали краеведу Конину снизить благостную интонацию. С этим согласен Александр Борисович: «Вот они рассказывают благостные сказки о работе разъездного фотографа. Я проверил все даты — это было фактически перед освобождением. Представьте себе ежедневные наряды…».
Об этом мне говорила историк из краеведческого музея Татьяна Костыльцева, когда мы оказались в Норенской:
— Представьте себе раннюю весну… Все еще голо… Рытвины, ухабы. Машины идут только обозом или застревают на сутки. Электричества нет. Когда приезжие млеют от восторга по поводу норенских красот, я думаю: каково ему, ленинградскому горожанину, было вписаться в этот пейзаж? Мне становится больно и грустно.
Электричество поступило в Норенскую 23 февраля 1973 года. Поэта уже не было в возлюбленном Отечестве.
Школа
Я знаю, с чего начну рассказ. С Беслана. С рассказа о том, как там воспринимался Бродский. Когда в «Сретенье» мы доходим до строк: «Он шел, уменьшаясь в значенье и теле» — появился законный вопрос: «Разве ушедший может уменьшаться в значении?»
Попробуйте на кладбище, которое называется «Городом ангелов», прочитать «Бабочку» Бродского. Когда под именами погибших стоят цифры «2002–2004», «2001–2004», вы вспомните слова Бродского о шутке Творца. И согласитесь с горькой сентенцией автора:
Мир создан был без цели, А если с ней, То цель — не мы.
И ты не решишься прочесть свою любимую «Большую элегию Джону Донну» только потому, что не знаешь, как это надо произнести:
Ведь если можно с кем-то жизнь делить, То кто же с нами нашу смерть разделит.
Не можешь прочитать именно потому, что кровоточащее чувство утраты обрело точный язык. Боишься правды.
Мой класс
«Полжизни с Бродским» — так начиналось сочинение моего ученика Кирилла Соколова.
— Откуда полжизни? — спрашиваю я.
— Если мне шестнадцать, а начали мы читать Бродского с восьми, вот и полжизни.
У меня был второй класс, с которым я прошла до одиннадцатого. Целая жизнь. Предложила своим новым ученикам познакомиться — они читают любимые стихи. И вот выходит Ксения Пестова и начинает читать:
«Ты уехал в Австралию…».
— «Памяти отца», — говорит Ксения. — Иосиф Бродский.
Никто ничего не понял, но завораживающий ритм сделал свое дело.
— Мы тоже такое хотим, — закричали дети.
Ларчик открывался просто: папа предложил дочери на выбор несколько сборников стихов. Ксения не могла сделать выбор. Папа рассердился и протянул свежий номер «Литературной газеты»: целая полоса стихов Бродского. Ксения остановилась на «Памяти отца». Какой это был год, 87-й или 88-й?
Попробуйте прочитать стихотворение вслух. Не выйдет. Сложная ритмическая организация. Ксения училась в музыкальной школе при консерватории на композиторском отделении. Она услышала музыку стиха.
Так, с Ксениной подачи в нашу жизнь вошел Бродский. Было решено: после одиннадцатого класса мы пошлем свои сочинения, эссе в Америку. В конце декабря на постоянное жительство уезжала в Америку моя бывшая ученица с поэтической фамилией — Наташа Фет. С ней и ушли наши сочинения.
29 января 1996 года я вошла в класс и — замерла. Во всю стену газета «Меня здесь нет, об этом думать странно». На партах свечи. Так я узнала, что Бродский умер. Это был шок. Умер поэт, который по определению не должен умирать. Какие бы подробности мы ни знали о дуэли Пушкина, он для нас не умрет никогда. Он бессмертен, как бессмертен Толстой, минуты жизни которого известны до последнего вздоха. Сопротивление смерти Бродского было настолько сильным, что Илья Максимкин написал: «Для меня ничего не случилось. Такие люди, как Бродский, имеют одну дату. И эта дата — рождение…».
«29.01.96. Вчера умер Иосиф Бродский. Прошло всего несколько часов, как я узнала, но эта мысль не может уложиться в сознание.
Он ни в коей мере не перестал существовать, но чувство какой-то собственной причастности к живущему гению, причастности хотя бы потому, что мы смотрим в одно и то же небо, это чувство ушло.
Как жить тем, кто видел, как кончилась эпоха? Бродский не воздух, которым я дышу, а принцип дыхания. У него учишься дышать». (Лиля Холодарь)
С невероятной силой они осознали, что пишут сейчас (и всегда!) на том же языке, что и Бродский.
«Неужели у меня есть возможность писать, а у Бродского ее больше нет?» (Ольга Новикова)
Мысль о русском языке, который для Бродского был больше, чем икона, больше, чем история, тормозила саднящее чувство смерти.
«Столкнувшись с идеями Бродского о зависимости человека от языка, я понял, что если язык первичен по отношению к человеку, то не человек является носителем языка, а, напротив, язык является носителем духовности человека. В таком случае язык и есть вечность для каждого человека. Сейчас эта вечность — единственно возможный способ существования». (Аркадий Предтеченский)
Мучительная мысль: мы не успели, мы, как всегда, опоздали! — преодолевалась попыткой поверить, что все написанное сейчас так или иначе не пропадет.
«Я пишу Вам письмо, и Вы его читаете так же быстро, как я успеваю выводить эти строки.
…Спасибо Вам за то, что Вы коснулись рукой нашего столетия, нашей несчастной страны». (Светлана Сваровская)
По тому, как слушают десятиклассники коношской школы, я понимаю, что долг свой выполнила и перед Иосифом Бродским, и перед своими учениками.
Мне изменяет учительская привычка. Я прошу не отклика на сочинения. Я хочу узнать, как они, коношата, живут? Целый урок они пишут о том, о чем я поведать не могу, — исповедально-личные письма.
Писали и о Бродском: «Вы знаете, в нашем районе Иосиф Бродский — гордость. Мы обязаны помнить о нем, вчитываться в его произведения. Атмосфера нашего района, все наши люди отразились в этих произведениях. Он разгадал наши души, нашу северную природу». (Юлия Михайлова)
У меня в деревне Погаринское живет бабушка. Это недалеко от Норенской. Все детство, каждое лето я ее посещаю. Сейчас понимаю, что, к огромному моему сожалению, я никогда не посещала дом Бродского». (Марина Пинаевская)
Поразительно, как много дети читают. Пишут о Шекспире, Гете, Булгакове.
По количеству поэтов (или просто пишущих стихи) Коноше равных нет. В одном из сборников я насчитала восемнадцать поэтов. Возможно, это и есть глубинное влияние поэта Бродского на то, что десятиклассники называют атмосферой района.
Спасибо Коноше и Норенской, теперь я знаю, каким содержанием наполнены слова Бродского «за страдающим крестьянином никто не стоит». Именно здесь он понял, что «интеллигенту не пристало говорить о трагичности своего положения», потому что «существует огромное количество людей, которые оказываются в драматических ситуациях. Я имею в виду крестьян». Теперь я знаю, о каких крестьянах идет речь. Слышу их голос, узнаю лицо, судьбы. И сегодня за крестьянином никто не стоит. Жена Сергея Конина Татьяна рассказывает, как мощный свинокомплекс на 50 тысяч голов обанкротили жулики, лишив тысячи людей работы, как умирала скотина от голода. Жулье глазом не моргнуло, набило себе карманы.
— Я сама ушла, не дождавшись сокращения. Работала на молодняке. Вид умирающих от голода свиней-малышей вынести невозможно.
По дороге в Архангельск, оказавшись рядом со старым крестьянином, получившим срок за колоски, Иосиф Бродский жестко сформулировал драму нашего существования: «Если между жизнью элиты и народа большой разрыв, это опасно для нации». Сегодня это — увы! — не разрыв. Пропасть.
Ерцево
Сам по себе поселок — уникальное образование. Своим существованием он обязан Каргопольлагу, созданному в 1937 году. На въезде в поселок тебя встречают караульные вышки и высокие заборы с колючей проволокой. Поскольку рабочих мест, кроме колонии и ряда бюджетных организаций, нет, население делится на тех, кто сидит, и тех, кто работает по контракту на зоне.
Я следую в Ерцево, еще не зная, зачем. Пока знаю, что в поселке живет удивительная библиотекарша Елена Владимировна. Благодаря «Открытой России» (то бишь Ходорковскому) библиотека вышла в Интернет, и началась новая жизнь для коллектива.
— Да был здесь Бродский! Не мог не быть. А как ему попасть из Архангельска, минуя пересыльный пункт? Он ведь был здесь, у нас, — говорит Елена. И тут же добавляет: — Никогда не говорите, что кто-то не имеет отношения к Бродскому. В Ярославском вузе мы инсценировали суд над Бродским. Я уже тогда все поняла.
Жена коношского друга Бродского Владимира Черномордика тоже считает, что Бродский был в Ерцеве. Она в те годы жила в Ерцеве и работала комендантом. Административно-высланные были под ее опекой. Теперь я знаю, где Круглица, Островное и 37-й пикет. Возможно, в одном из этих местечек и сидел Бродский.
Какая-то странно-печальная и тяжелая печать лежит на поселке. Или ты проецируешь гулаговское прошлое на сегодняшний день? Картину печали довершает пепелище сгоревшего вокзала и такое же пепелище на месте Дома культуры, который был построен как театральное здание.
Только потом понимаешь, что дело не в воспоминаниях, а в том, что школа, построенная ведомством Каргопольлаг, в аварийном состоянии. Рушится все: потолки, пол. С отоплением уже несколько лет что-то происходит в Ерцеве. Как спится премьеру Путину, министру Фурсенко и всем господам, поднимающим Россию с колен, если маленький скрипач Никита откладывает ноты с «Ежиком» Кабалевского, потому что столбик термометра не поднимается до +15?
Директор школы Ольга Осадчая, приняв разрушенную школу, двинулась в соответствующий департамент в Архангельск и произнесла речь, по тональности похожую на монологи шиллеровских обличителей. Суть ее такова: если вы не думаете о детях, подумайте о себе и своей безопасности! Вас не спасут ни секретные коды, ни железные ограды и туча охранников…
Ей сказали, что ОНА должна сделать, чтобы была новая школа. Ольга поняла — новой школы не будет. Ничего не оставалось, как самим крыть крышу, латать полы.
Все художественные школы живут в тревоге. Идет молва, что их подчинят Фурсенко, а ему наплевать на традиции академического художественного воспитания, которое признано во всем мире как уникальное. У Елены Павловны дети занимаются изобразительным искусством. Светлый худенький мальчик занят натюрмортом. Я хочу записать его имя полностью. Он называет имя и затрудняется назвать отчество.
— Как папу зовут, такое и отчество, — подсказываю я.
— Папы не было, — говорит ребенок.
Я забываю все, что хотела сказать. Елена Павловна говорит, что у мальчика только три цвета любимых: серый, белый и черный.
— А красный? — не унимаюсь я.
— Это кровь, — говорит ребенок.
Так вот что я хочу вам всем сказать: качайте нефть, стройте свои яхты, но оставьте детям то, что их еще может спасти. Оставьте им культуру, чтобы смягчалось сердце. Бродский однажды сказал об украденных радостях наших детей. Украдены не радости. Украдено детство. Елена Павловна настороженно относится к поспешному рисованию на темы стихов Бродского.
— Однажды я прочитала его суждения о Моцарте и поняла, что с Бродским надо быть осторожным. Механическое рисование с интернетного листка губит и поэзию, и живопись.
В промозглом классе Ольга (фортепьяно) и Елена (скрипка) исполняют Георгия Свиридова, и нет никаких сил слушать эту музыку. Мозг сверлит одна неотвязная мысль: неужели правы те, кто считает: если бы культура и образование были в ведомстве прежнего ГУЛАГа, были бы и новая общеобразовательная школа, и школа искусств?
Библиотекарь Екатерина Владимировна говорит, что дети хотят взять в руки книжку. Что-то удается скачать из Интернета. Поступлений в школьную библиотеку нет.
…Где я только не читала стихотворение Бродского про черного коня. Оно детей завораживает. В пятом классе я выписываю на доске вопросы, заданные автором. Предупреждаю, что в тексте есть ответ, но я его не сообщаю. Так все-таки зачем черный конь не отходил от костра? Зачем струил он черный свет из глаз? Катя Сизова отвечает точно по Бродскому:
— Конь хотел быть оседланным.
Гениально! Ну, и куда всадник поведет коня? И не случится ли так, что конь занесет всадника по своей траектории?
Версий много. С предпоследней парты Егор Соколов прерывает нашу дискуссию:
— Вот мы все спорим. А нельзя ли по стиху как-то понять, что Бродский думает по этому поводу… Как это найти в самом стихотворении?
Вот оно, филологическое мышление в одиннадцать лет.
А потом пришло время «Песни», «Колыбельной», и класс зашелся от восторга.
Пришел сон из семи сел.Пришла лень из семи деревень.Собрались лечь, да простыла печь.Окна смотрят на север.Сторожит у ручья скирда ничья,И большак развезло, хоть бери весло. Уронил подсолнух башку на стебель.
Все свое! Все родное. Они выучивают «Песню» прямо на уроке. Эти стихи написаны всего в нескольких километрах от Ерцева. Все рядом. Норенская 1964/65 года.
Я знаю, что слова Бродского о России как плодовитой стране с огромным потенциальным зарядом относятся к литературе. Но чудится мне здесь, в Ерцеве, что это сказано о моих новых пятиклассниках и тех коношатах, которые знают, что Бродский уже неотъемлемая часть их сурового северного края.
Послесловие
Осталась неутоленной одна затея, с которой я ехала в Норенскую. Бродский любил язык, на котором говорили крестьяне. Однажды он вошел в дом, где жила старуха. «Ужасно старая!» — говорит Бродский. Она стояла перед окном. И была метель. «Она назвала метель таким словом, которое меня ужасно тронуло». Он сделал попытку найти адекватное английское слово и понял, что надежд никаких нет ни на слово, ни на понимание. Так все-таки какая была метель? Что сказала старуха? Я этот вопрос задавала всем, и кроме тоскливых — непогодье, кудлатая, поземная, непутевая — ничего не возникало, что бы тронуло душу.
Неужели с уходом человека навсегда исчезает сокровенная часть языка? Исчезает богатство, которому нет цены. И мы не чувствуем, как беднеем. Исчезают не просто слова, а смыслы.
Так какая была в тот день метель?