«Хрусталев, машину!». Фраза Лаврентия Берии была обращена к неопознанному историей «шнурку», но обозначила слом эпох: скачок из первой половины ХХ века во вторую, из «революционной диктатуры» и «тоталитаризма» — в «расцвет демократии». Эта фраза и дала название картине Алексея Германа — единственной, снятой им после краха советской власти и в разгар очередной демократической эйфории. В отличие от романтиков перестройки и уж тем более от ее прагматиков Герман никаких иллюзий по поводу дикого рынка не питал, не говоря о симпатиях.
О том, что Герман готовит большой исторический фильм, знали еще с конца 80-х. За годы, пока «Хрусталев» делался, рухнула государственная система кинопроизводства, в тысячи раз подешевел рубль, разорился «Ленфильм». Умер работавший с Германом замечательный оператор Валерий Федосов, так и не приступив к «Хрусталеву», да и из реальных участников постановки не все дожили до премьеры.
А в мировом кино за это время заметно изменились критерии оценок. Авторское начало, олицетворенное в России Тарковским и Германом, перестало быть предметом культа, уступив место постмодернистской ориентации на жанр.
Production history этого кинопроекта стала легендой современной культуры, не только российской. Деятельность Германа в этот период стала приобретать черты апокрифичности. Говорили, что режиссер-перфекционист, отвергая даже тень компромисса, разорил нескольких французских продюсеров, со всеми решительно перессорился, а в Москве перегородил Садовое кольцо для съемок и учинил дорогостоящие безумства: пришлось сшить десятки кожаных пальто образца 1953 года и чуть ли не выпустить партию старых автомобилей. Что на съемочной площадке Герман поддерживал атмосферу культа и террора почти по образцу сталинского.
Что из этих слухов было правдой, что нет: кто знает. Но есть и объективно-протокольная сторона: она запечатлена в многочисленных интервью Германа того периода. В них он сокрушался по поводу тотальной коммерциализации мозгов и искал «образ врага», без которого, как утверждали даже друзья, режиссер, привыкший бороться с советской цензурой, просто-напросто не может существовать и работать. Постепенно общественное мнение смирилось с тем, что этот проект — «бесконечный тупик» и «бездонная бочка». Поговаривали, что хитрец Герман сам не хочет завершать свою картину, потому что боится провала и охлаждения поклонников. О фильме стали потихоньку забывать…
Но только не в Канне. Там «Хрусталева» ждали еще в мае 97-го.
...Черно-белая картина длится два с четвертью часа и погружает зрителя в фантасмагорию образов и персонажей. В фильме обманчиво все — начиная с того, что никакого Хрусталева физически на экране не появляется. А появляется военный врач, генерал Кленский, который проживает свою судьбу сначала в абсурде сталинской Москвы, потом, после «дела врачей», в кошмаре бегства, поимки и учиненного над ним страшного насилия.
Неожиданно главного героя (его играет Юрий Цурило) возвращают в столицу как последнюю надежду спасти умирающего вождя. При этом эпическое действо, насыщенное типично германовскими гиперреалистическими деталями, замыкается в пределах нескольких символических дней и в столь же символическом, хотя и безошибочно опознаваемом пространстве страны-коммуналки, страны-больницы, страны-тюрьмы.
«Хрусталев», особенно в первой своей половине, радикализмом своего художественного языка напомнил Булгакова и Хармса, кому-то даже Джойса.
Реальность распадается на фрагменты, за первым планом открываются второй и третий, и так — до бесконечности; в бессилии отмирает логика характеров, не говоря о логике истории. Каждый эпизод решен как сюрреалистический аттракцион, который воронкой втягивает зрительское внимание и не дает вовремя переключиться, в результате чего сквозную линию действия удается ухватить не всем, не везде и не с первого раза. Получается фильм-вампир, фильм-монстр, конечно, родственный генам Гоголя и Достоевского, но ломающий ложно-классическую традицию, согласно которой о России нужно говорить языком Толстого или фильма (не романа!) «Доктор Живаго».
Во второй половине картина содержит две без преувеличения гениальные сцены — смерти Сталина, превратившегося в кусок жалкой вонючей плоти, а также эпизод в грузовике, где главного героя урки насилуют черенком лопаты. Но не всем зрителям удалось достичь этой «эстетической кульминации». Причем не только в Канне.
Никита Михалков заявил, что «Хрусталева» следовало бы показывать приговоренным к смерти — ежедневно вместо казни. Ничего удивительного. Фильм Германа, сюжетно построенный на «ужасах сталинизма», — это анти-Михалков с его «Утомленными солнцем». Не желая превращать большую Историю в мелодраму, Герман идет против течения. И платит за это. Ведь и о холокосте в этот период Спилберг делает сентиментальную сказку, а Роберто Бениньи — водевиль «Жизнь прекрасна». Человечество перед входом в новое тысячелетие испытывает ужас перед висящей на его совести исторической правдой.
После каннской премьеры отзывы прессы были в основном негативными. Но оказалось, что не «Машина» проехала мимо Канна, а Канн — мимо «Машины». Спустя всего полгода, когда картину показали в Париже, Германа назвали «славянским Босхом» и «северным Феллини». Эти рецензии появились в самых влиятельных газетах и журналах. Причем зачастую тех самых, которые в Канне громили «Хрусталева». Пополз даже слух, что тех, каннских, рецензентов уволили из своих изданий за непрофессионализм.
В конечном счете реальный Герман и мифический Хрусталев оказались победителями. Имидж режиссера на этой эпопее окреп, стал еще более очевиден. Это человек, всегда идущий против течения, титан, проламывающий стены, а когда стен нет, сам создающий их — хотя бы для того, чтобы ощутить сопротивление материала. «Хрусталев, машину!» — потрясающий пример того, на что способна энергия художника в эпоху, развращенную псевдохудожественными подделками и спекуляциями на массовой тупости и лени. В мире стереотипов и готовых ответов Герман ставит тревожные вопросы о смысле жизни и смысле искусства. В эпоху гибели авторов-богов он позволяет себе роскошь оставаться демиургом, как бы ни было трудно.
Враги Германа (а они, настоящие и мнимые, могущественные и жалкие, никогда не переводились) до сих пор не могут понять, почему этот упрямец не ностальгирует по советской власти, которая его породила и вскормила. Ведь даже в «Лапшине», не говоря о более ранних германовских лентах, прошлое не лишено притягательной ауры. Что мешает ему отдаться ностальгии теперь: ведь прошлое чем дальше, тем больше кажется сном, и конец 90-х — это уже время не «Покаяния», а «Старых песен о главном». Но только не для Германа.
«Хрусталев» — это фильм о России. Но не о той, которую якобы потеряли примазавшиеся к чужим «корням» плебеи и спекулянты. Не о той, где колосятся степные просторы, по полям бегают иконописные детки, ночами напролет гуляют рубаха-парни. А о той, где Кафку сделали былью и где уже давно, а вовсе не в какой-то почившей Австро-Венгрии или зажиревшей Франции, прописан копирайт абсурда, код сюрреализма.
Это фильм о стране, в которой всегда идет снег, в которой счастья нет ни своим, ни чужим, но в которой можно утонуть, раствориться, затеряться на молекулярном уровне. Только так, а не у властной кормушки, где в любой момент жди лопаты в зад, можно обрести относительный покой. Таков урок жизни бывшего генерала, бывшего зэка, интеллигента Кленского, отринувшего свой класс, свою семью, забывшего даже свое имя. В 90-е годы, когда интеллигенция в который раз была очарована соблазном служения новой власти, Герман поставил перед ней зеркало — гротескное зеркало десятилетия.
Герман долго под всяческими техническими предлогами не выпускал картину на родине. Когда же она наконец вышла, это означало принципиально новую перипетию в сюжете. «Хрусталев» добрался до России не потому, что наконец была напечатана «правильная» копия и, разумеется, не потому, что кто-то (такого человека в мире нет) сумел убедить Германа в необходимости предъявить наконец свое творение соотечественникам.
Показ неслучайно совпал с концом 90-х годов, с пресловутым миллениумом. Но и совпал также — прав Вайль — с началом работы Германа над следующим проектом, который обещает в один прекрасный день стать фильмом «Трудно быть богом». Прежнее наваждение кончилось, отпустило, отступило. 90-е годы стали историей. Наступили новое десятилетие, новый век, новое тысячелетие. А с ним — новые наваждения.