Быть или не быть? Собой…

У Владимира Войновича есть такая маленькая повесть «Шапка», по которой был поставлен знаменитый спектакль «Современника» и менее известный фильм. Ситуация гротескная - простой советский писатель Рахлин, гордящийся тем, что про советскую...

У Владимира Войновича есть такая маленькая повесть «Шапка», по которой был поставлен знаменитый спектакль «Современника» и менее известный фильм. Ситуация гротескная - простой советский писатель Рахлин, гордящийся тем, что про советскую власть ничего не пишет, а пишет про моряков и море, неожиданно узнает, что в ателье Литфонда писателям делают шапки. В зависимости от заслуг. Кому ондатровые, кому пыжиковые, кому кроличьи. А нашему Рахлину полагается «кот домашний средней пушистости». Он идет объясняться с начальством, а начальство сует ему под нос фигу: «Накося, выкуси!» И тот кусает. На следующий день начинается самое интересное – Рахлин становится основным ньюсмейкером зарубежного радио и вообще главным диссидентом. Но суть повести в том, что никто просто так не кусается. За шапку. И что-то такое большое для Рахлина эта фига олицетворяла. Подспудное. Давящее. Ненавистное.

Как для меня личность обозревателя Максима Соколова. История, увы, известная, но придется повторить. Максим Соколов в день похорон Анны Политковской опубликовал свой комментарий довольно странно рифмующийся с речью Путина в Германии. Про нервную даму, находящуюся на периферии народного сознания, своей смертью так вдруг неловко нанесшую урон безупречной репутации российской власти. Всем придется поверить на слово, что я человек широких взглядов и готова попытаться понять любые. Но от эмоций я не избавлена. И я была дома одна, когда услышала по НТВ про убийство. У меня от горя, от страха, что моему ребенку расти теперь в этом во всем, земля под ногами зашаталась… А к политическим взглядам колонка Соколова имела мало отношения, о чем я ему и сбросила письмо по электронной почте. Не за позицию, а за подлость при первой встрече морду обещала набить. Максим Соколов мне не ответил, а первая встреча как-то особенно неудачно совпала с торжественным приемом по случаю юбилея «Известий». Не гламурно. Неудобно. Но и отступать некуда. Редко, но бывает, когда отступать некуда. Я подошла и на ухо отменила Соколову мордобой. Но назвала говном. А он относительно громко назвал меня так, что драку вроде снова надо было возвращать на повестку дня. Последняя мысль: «Руки заняты. Надо поставить бокал. Некуда». Я плеснула в бороду от души. Вернулась домой и написала о происшествии на civitas.ru, где уже довольно давно пишу то, что думаю. Есть такое древнее, давно забытое журналисткое устройство мозга, когда если нигде не излагаешь правдивые слова, почему-то отваливаются все остальные органы, начинается бессонница и безудержное курение на кухне.

До сих пор не понимаю, что именно явилось катализатором дальнейшего процесса. И почему именно я. Меня ведь очень мирно уволили из «Известий». Как говорится, при полном непротивлении сторон. Я знала, что все кончено, и все знали, что я знаю. Было неловко, что в праздник. У меня и сейчас в голове эдакий интеллигентский сумбур по поводу, усиленный тем, что произошло потом.

Ведь не всякий раз, согласитесь, на следующий день после увольнения вас будит утром Сергей Доренко из прямого эфира «Эха Москвы», и ты узнаешь, что неплохо бы зайти в блоги, где успели тебя широко обсудить. И мнения, если отфильтровать накрученые пассажи и эпитеты, только три: истеричка, грамотная пиарщица, Иоанна Батьковна Д,Арк. Ах, нет, есть еще четвертое – алкоголичка. Была пьяна, как сапожник. К сему пассажу прилагалась фотка, сделанная когда-то на вечеринке «Комсомольской правды». Фотку помню, поэтому нетрудно догадаться, кто выложил. Поздравляю с журналистским успехом. И уж, разумеется, трудно представить, чтобы женщина ответила негодяю на трезвую голову, да?

У меня, как у Рахлина, нашелся свой условный «Голос Америки». Они, в свою очередь, искали «жертву кровавой гэбни». И было совершенно бесполезно объяснять, что политика тут не при чем. Я за политику никого не обливаю, хотя она тоже женского рода, как и то слово, которое Соколов употребил.

И я не делала себе «медиа-имя» по одной простой причине. Оно у меня было вполне пристойным для человека, который собирается и впредь работать журналисткой, а не поп-певицей.

Я догадываюсь, что дело двоих, может стать делом всех только тогда, когда взрывает нечто давно зревшее в профессиональном сообществе. Я изумленно пыталась объяснить для себя все эти страницы в поисковике… 3, 5, 8… Следующая…

Случайно ткнув, прочитала, что происхожу из семьи «советской элиты», накормилась от пуза в распределителях, наворовалась в 90-е - отсюда и спесь. М-да. Было у меня в детстве богатство, за что благодарна семье. Это два огромных стеллажа с хорошими книжками.

Сложнее объясниться с теми, кто полон решимости сделать меня примером для подражания. Я. Не. Хочу. Я это сделала для себя. Для меня закрылось много чужих дверей, для меня открылась единственная, но моего дома. И ничего не поделаешь с тем, что я… Да-да, я экзальтированная персона. И то, что я сейчас скажу, хорошо укладывается в контекст. Я просто вернулась из длительной командировки. Я могла и привыкнуть, но я вернулась. Это хорошее чувство. Я соскучилась. Я больше не поеду.Максим Соколов изволил проводить меня словами: « Да и черт бы с ней. Все вздор. Не берите в голову». Что-то в этом есть успокоительное. Ведь многие, чье мнение не безразлично, почему-то на меня обиделись. Простите. Махните рукой. Не берите в голову.