Русский мальчик был, есть и будет

Елена Бердникова – о родных пространствах и чужих временах

Гену Григорьева расстреливают в Пасху 2002 года на Кутузовском проспекте. Москвич по месту клинической смерти, он — уроженец Тобольска, лондонский студент и единственный наследник нефтеперерабатывающих активов в Сибири. Девять дней его душа путешествует. Странный роман Елены Бердниковой «¡Que Viva México!» – дневник странствия...

Гену Григорьева расстреливают в Пасху 2002 года на Кутузовском проспекте. Москвич по месту клинической смерти, он — уроженец Тобольска, лондонский студент и единственный наследник нефтеперерабатывающих активов в Сибири.

Девять дней его душа путешествует. Странный роман Елены Бердниковой «¡Que Viva México!» («Ке вива Мехико!») – дневник странствия. Лондон поры карибского кризиса. Сибирь 1918 года. Флоренция Данте. Карфаген далекого будущего. Современные Брисбен и Мехико, Екатеринбург и Москва («самый итальянский город моей родины», «моя Беатриче Портинари»). Карфаген далекого будущего.

Меня как читателя погружают всё глубже в ловушку. Я понимаю, что для души, летающей на рейсовых самолетах, эти девять дней могут никогда не кончиться: знай пересаживайся с рейса на рейс, и держи курс на запад. Мне бы эти сны и грезы надоели, но выписаны они волшебно, расставаться с ними не хочется.

Спустя девять дней юный и ветреный Геннадий Карлович возвращается к жизни. Мы присутствовали при возрождении, хронометрированном детально.

Дай Бог. Потому что Гена, конечно, олицетворение родины. И напоминание о другом мальчике, 13-летнем Алексее Романове.

Тень этого греха лежит на повествовании (как, впрочем, над всей российской жизнью уже скоро целый век), хотя расстрел цесаревича упоминается, по-моему, лишь дважды и косвенно. Об убийстве в Екатеринбурге один из героев, штабс-капитан Дневцов, прочитает на газетном листке за полсуток до того, как его убьют самого. Ну и потом бесплотный Гена прилетит в современный Е-бург, сочащийся кровью русский Чикаго.

Мальчик Гена воскресает. Не знаю, достойны ли все — в совокупности — мы такого финала и возможен ли он в реальности. Этот роман мной не столько прочитан, сколько услышан. Как музыка. Когда читаешь неправду — чувствуешь, музыка же, вроде, лгать не может; мир и люди в этой книге не похожи на себя, но очень выверено не похожи. Музыка точней свидетельствует об этой жизни и о наличии в ней Бога, нежели терабайты слов и образов.

Что известно об авторе? Училась в МГУ и Лондонском университете искусств. Стипендиат британской образовательной программы Чивнинг. Магистр искусств.

Нет, не так: девочка из Кургана, из глубины Евразии через Москву прибывает в Лондон, центр всего завязанного на океан мира (там всего яснее его глобальность и малость), и вновь возвращается в центр величайшей суши Земли. В яблочко: между Лиссабоном и Владивостоком, Северным полюсом и Аравией, — тихий Курган, о котором стоит рассказать отдельно (чем Елена и занялась, начав новую книгу).

Или: закончив историю Григорьева, распластанную по четырем частям света, Елена стала сотрудником по работе с прессой Британского посольства в Москве, частью разбросанного по миру британского Foreign&Commowealth Office. А потом вернулась в Зауралье, в отчий дом. Придумывать новые истории.

Говорю о ее перемещениях в пространстве, а не об особенностях стиля, потому что и стиль, и судьбу надиктовывает не столько время, сколько место. Духовный и чувственный опыт Бердниковой — опыт человека, стоящего на перекрестке культур, на сходе частей света, и осознающего это положение. Быть местом встречи, говорит Елена, это и судьба России.

— Удивительно, но, мы, как и люди II тысячелетия д.н.э, живем в железном веке. «Позднее железо» сияет в орудиях, оружии и средствах передвижения. А мы хотим материально, структурно нового мира. В 2011-м Нобелевскую премию по физике получили ученые Андрей Гейм и Константин Новоселов за создание графена — совершенно прозрачного и чрезвычайно плотного, тончайшего и прочнейшего материала.

Мир, в котором за металл не гибнут, а пластичные вещи управляемо-изменчивы, волнует.

Переходу от бронзы к железу сопутствовала так называемая катастрофа бронзового века, упадок и исчезновение культур и городов. И сейчас сознание многих живет ожиданием перемен, способных разрушить культуры, страны, регионы, города. К простору новой цивилизации ведет тоннель потрясений, и неизвестно, что случится в нем. Мы окрылены и встревожены одновременно.

Системный кризис — малопонятное словосочетание, что-то вроде промежуточного финиша. Трудного поворота для болида, в котором несется человечество. Угадывая ценности будущего, люди требуют прозрачности, ценят гибкость, говорят о «мягкой силе», доверяют отражение реальности жидким кристаллам. Железный век кончается.

Перемены обостряют чувство времени. Понимаешь, что прошлое обладало таким же динамизмом: быстрая жизнь — не наша привилегия. Тогда от малости внутривещного устройства обращаешься к космосу, держателю временного стандарта. Ведь не Гринвичская обсерватория в Лондоне держит его, а родимый хаос.

Пока вы читали предыдущее предложение, Земля, летя вокруг Солнца, летящего вокруг центра галактики Млечного пути, прорезала колоссальный путь, а когда поставлю следующую точку, – удлинит его многократно. Стабильность стола, за которым пишу, обеспечена праздничным гоном светил. Если их пир дрогнет, мой стол очнется в ложе Тихого океана, воды которого двинет этот же судный покой.

Когда думаю об этом, неизменно радуюсь, что Земля нас еще носит, и милосердная рука держит наше движение. Добрым художником мне кажется наш общий Создатель. «Премудрость созда себе дом».

Не хочется задеть Его ненужным; хочется привнести в мир немного человеческой, возможной красоты.

Человек – это лик, но его жизнь – орнамент. Зигзагообразный проход в глубину, перед которой не останавливается только созерцание. Только отрешенность. Орнаменты древних сосудов, славянских рушников, мусульманских мавзолеев входят в глубину сердца, к которой человеческое слово приближается с той чуткостью к себе, напряжением без напряжения, которое ведомо в физическом мире лишь балетным танцовщикам да вращающимся дервишам. Все высказывания человека, все его искусство есть порыв в тайну – и остановка перед ней. Постоянная проверка присутствия в себе той же красоты, которая найдена вне себя, в вездесущем «звездном небе».

Я пишу довольно простые истории. Два романа, один напечатан, третий растет на этом поддержанном космосом столе. В историях преобладают существительные. Глаголам иногда удается возобладать, но ненадолго. Главное – люди, материя, время, имена, местоимения и притяжательные местоимения; бытие.

Имя – центр человека: им помечено все, что человек делает, чем владеет. Собственность священна, потому что священна личность. А где есть собственность, есть и наследники.

Имя земли определенного дизайна - Россия. Сто лет назад абрис был другим. Более размашистым. За 98 лет после Первой мировой с Россией случилось одно решающее событие. Она потеряла наследника. Того самого мальчика в матроске. С тех пор чем больше собственность, тем труднее передать ее по наследству. По выражению писателя Виктора Пелевина, Россию несколько раз перегнали, а «засейвить», запечатлеть владение, не могут. «Недра принадлежат народу», а земля, не имеющая хранителя, ускользает.

В тоннель к будущему, куда входит, волнуясь, весь мир, мы входим ранеными. Те, кто думают, что судьба семьи Романовых – не шрам на русской карме, пусть пристально посмотрят на два слова: «наследник» и «преемник». Общего немало – суффикс, метр (амфибрахий, ударение на втором слоге из трех), и ударная гласная («е»). Но суть последнего относится к сути первого как карикатура, искажение, пародия на утраченное. К месту разрыва невозможно не прийти, пусть и с такими дарами глумления.

Моя родная русская Азия чувствует и являет это отсутствие хранителя, как, возможно, никакая другая земля. Недавно политолог С.А. Караганов написал в статье о необходимости «нового подъема» Сибири: «Место Петра в современной русской истории пустует». Но пустует не место Петра, а место императора: «гений императора», по римскому выражению, трудно отлетел, и нет способного одним своим существованием дать земле право и у-правление, дать мир ее полям. Имя может быть любым, гений императора щедр и приемлющ, если, конечно, фамилия – Романов. Семья убита, но династия жива.

Россия еще не сложила оружия Первой мировой, а людей танков, пушек и дредноутов уже обнимает гибкий век. Но иные обнимают его сами.

А о книге я говорить не буду. Ну, разве так: она – о мальчике и наследнике, но большом (восемнадцатилетнем), современном и не таком богатом. Был, был мальчик, есть, и будет.