Шипы и розы

Как за одно лето мама поняла, что такое настоящий футбол

Наконец-то он дорос. На третьем году занятий в футбольной школе и после семи пар убитых на тренировках кроссовок. До 32-го размера обуви. На этом размере, это выяснилось после тщетной беготни по спортивным магазинам, мировые производители...

Наконец-то он дорос. На третьем году занятий в футбольной школе и после семи пар убитых на тренировках кроссовок. До 32-го размера обуви. На этом размере, это выяснилось после тщетной беготни по спортивным магазинам, мировые производители начинают выпускать настоящие бутсы.

Накануне мы сидели в «Спортмастере» в окружении обувных коробок, и он с безнадежной усталостью в голосе говорил: «Ты не понимаешь, что шипов должно быть 14? А здесь 15». «Может, спилим лишний?» — предложила я.

Он посмотрел на меня с состраданием и сказал: «Пошли отсюда».

Бутсы нашли на Таганке.

Через два дня они уезжали на турнир в Словакию. «Евро-2008» для игроков 1998 —1999 годов рождения. Они — это мои дети. Сын в качестве игрока футбольной команды школы олимпийского резерва, дочь, она же его сестра, дееспособного возраста, в качестве сопровождающего лица, с навыками футбольного фаната. Именно это качество сыграло решающую роль. Иначе терпеть ее рядом все восемь дней турнира он не смог бы НИКОГДА. Я на это место претендовать не смела по причине слаборазвитости спортивного темперамента, что в его представлении приравнивалось к нравственному изъяну.

Спортивный темперамент и в самом деле был слабоват, явно перевешивал материнский.

Если честно, я предпочла бы, чтобы он занимался рисованием или, допустим, танцами. Чем-нибудь одухотворенно осмысленным. Но он играл в футбол. А я не знала в лицо ни одного игрока «Челси». Люди с такими разными ценностными ориентирами могут жить под одной крышей только по большой любви.

Конечно, я ревновала. Тайно. Моя ревность выражалась приступами отчетливого раздражения, когда на предложение пропустить одну из шести тренировок в неделю и съездить, предположим, в парк на аттракционы, он отвечал отказом.

Идея реализации одного из пунктов счастливого детства предавалась анафеме легким движением его головы на тонкой шее с бесцветным пушком на ложбинке, уходящей в позвоночник.

Он вовсе не становился бесчувственным спортивным солдафоном, однако всю страсть, на которую был способен его организм, он безраздельно и бескорыстно отдавал этому странному виду спорта.

Иногда мне казалось, что он платит по каким-то чужим счетам, потому что, считала я, маленький мальчик не может еще физиологически оценить масштаб победы или поражения.

Я ошибалась.

По телевизору давали финал Лиги чемпионов, матч «Манчестер» — «Челси». Еще за неделю до него он стал строить прогнозы и отчаянно спорить с сестрой о возможном исходе. Я не вникала — «что мне Гекуба»? Как-то вечером они ушли в развлекательный комплекс рядом с домом. Дочь в дни собственной малобюджетной зарплаты устраивала «любимому мужчине всей моей жизни» (ее собственное выражение) минуты варварского отрыва на игровых автоматах. Вернулась парочка через полчаса. Я спросила: «Ну как?» Дочь с виновато-счастливой физиономией завопила: «Аттр-ракцион невиданной щедрости!» Сын (наверное, они репетировали этот выход в лифте) распахнул куртку. На шее вместе с магазинной биркой болтался клубный шарф «Челси». Двухнедельный игровой бюджет был спущен на эту полоску бело-голубого трикотажа. Цена счастья была определена фирменным магазином «Адидас» в 650 рублей.

Через несколько дней они сидели плечом к плечу на диване. Матч «Манчестер» — «Челси» затягивал обоих в воронку непостижимого для меня зрелища. К середине второго тайма он перебрался с дивана на пол и, сидя на коленях в 20 сантиметрах от экрана, что-то беззвучно шептал. Голубоватый отблеск телевизионного свечения прорисовывал его осунувшийся за полтора часа игры профиль. Он даже моргал редко.

До конца матча оставалось шесть минут. Исход решали пенальти. Я сидела на кухне и ждала, когда закончится эта мука. Ликующий вопль дочери все объяснил. Открыв дверь, я увидела его в той же позе, только голова была вжата в колени. Тихо тронула за плечо, он повернулся и посмотрел на меня полными слез глазами с немым вопросом: «За что?» «Прекрати немедленно!» — заорала я на дочь, которая продолжала упиваться своим дурацким ликованием.

В эту ночь я ненавидела «Манчестер».

… А завтра они уезжали на турнир. Я моталась по квартире как челнок, собирая их сумки.

Позвонила подруга и в ответ на новость сказала: «Ну хоть расслабишься наконец». Некоторые сомнения по поводу ее прогноза возникли у меня на перроне. «Мам! Иди уже, прогуляйся где-нибудь!» — выпроваживала меня дочь. Сын уже сидел в вагоне и корчил рожи кому-то из своих. «Не опозорьте семью!» — вроде как пошутила я, доставая из сумки темные очки. Кучка возбужденных родителей толпилась вокруг, и я, споткнувшись о чей-то рюкзак, пошла к метро.

Телефонные звонки из-за зверского роуминга превращали наше общение в монолог дочери. «Мы выиграли у Польши 4:0! И у Украины — 5:0…» Я пыталась вклиниться: «Как там его аллергия? Кормят нормально?» Она игнорировала вопросы, продолжая вопить в трубку: «Ты представляешь, словацкий судья наших все время засуживает… Все время дает «вне игры»…

Про «Евро» для маленьких в интернете не было ничего, и я впервые подумала о том, что спортивную значимость состязания несправедливо уравнивать с возрастом участников.

В том, что сын все восемь дней турнира будет играть в футбол на стадионе маленького словацкого городка Прешов, не отвлекаясь на иные соблазны путешествия, я не сомневалась. Но то, что его 20-летняя сестра, впервые выехавшая за европейскую границу, весь свой отпуск добровольно проведет, прилипнув к краю сектора для болельщиков, для меня стало открытием.

Роуминг сокращал наши фразы до предела: «Если ты никуда не ездишь, то хотя бы ходи в бассейн!» «Мам! У нас завтра полуфинал, чем мазать ему ногу? Он стер щитками, воспалилось…» Разговор прерывался, и я набирала эсэмэской название мази.

Три оставшихся дня турнира я уже просто отправляла знак вопроса. Результаты игр приходили встречным сообщением без комментариев.

Наши в финал не вышли. Черт возьми, за державу на секунду стало обидно.

Поезд приходил рано утром, но вместо того чтобы дожать последние минуты сна и, вскочив в джинсы, нестись на вокзал, явно опаздывая, я, сама не понимая причины, встала совсем рано и долго красила глаза. Я хотела выглядеть не просто прилично, а почти торжественно. Еще я купила розы.

Из вагона они вываливались с растерянными, заспанными физиономиями. И тут до меня дошло, что первый раз в жизни я встречала не просто своего сына, еще, по сути, ребенка, я встречала настоящего игрока. Кто-то в толпе крикнул: «Россия, вперед!» — и после паузы перрон заполнился материнским многоголосием.

Мы обнялись. Розы я отдала сыну, он тут же передал их сестре и стал стаскивать молча с ее плеча рюкзак. Это было машинальное и оттого отчетливо мужское движение. Он вырос за эти 10 дней ровно до того, чтобы это движение сделалось рефлекторным.

Дома они долго отмывались и молча ели, как шахтеры, вернувшиеся после смены. А потом рассказали то, что невозможно было передать по телефону.

О том, как кричал на своих подопечных итальянский тренер. Он не ждал, когда его команда уйдет в раздевалку или сядет в автобус, он начинал проклинать факт собственного рождения тут же, на стадионе, и его мучительный, переходящий в немыслимое фортиссимо рык зависал над полем минут на пять. Он не прерывался ни на секунду, чтобы перехватить дыхание. Лицо багровело, на висках вздувались жилы, и многоязычный гомон полутора сотен участников стихал в благоговении перед его отчаянием. Потом на выдохе слышалось: «Баста!» — и соло раненного в сердце итальянца прерывалось на самой последней секунде от инфаркта.

Наш тренер после проигрыша не говорил ни слова, он молча уходил курить в сторону. Он просто молча курил, не прерываясь до самого ужина.

И ничего толком не получилось с видеосъемкой у нашей команды. Папа одного игрока на каждой игре включал видеокамеру, но минут через пять, когда траектория мяча, еще не определившись в исходной точке, заостряла игру, шарахал дорогой техникой о колено. Через секунду, собравшись, он передавал камеру дочери: «Возьми, ради бога. Я не могу». И она тоже честно пыталась снимать.

А когда стало понятно, что наша команда не выходит в полуфинал, но в последней игре, если победит, выведет к финишу румынскую, на поле пришли люди с российским флагом. Это были румынские здоровенные мужики, с дудками, барабанами и в дурацких шапках. Они начали болеть за наших с первой минуты не с фанатским, а с отцовским ожесточением. Эти румынские папки глоткой прокладывали путь сыновьям к финалу, скандируя: «Ру-сси-я — Ру-сси-я!..» Наши выиграли, и в секунду, когда финальный свисток еще висел в дрожащем мареве жары, румыны выскочили на поле и, похватав пацанов в охапки, стали целовать их и подбрасывать в воздух.

Я слушала эти рассказы с отчетливым чувством зависти. Меня не было там, в Прешове, на маленьком международном турнире, который никто в большом мире спорта не заметил. Меня не было там, где сила родительской любви отчетливо трансформируется в патриотизм в самом его чистом значении. Потому что странным образом возникает тождество: болеть за ребенка — это болеть за его родину.

На обратном пути в поезд вошел пограничный контроль. И дочь стала расталкивать сонных мальчишек. Пробуждение в три часа ночи было мучительным, но юная девушка — пограничник отчетливо произнесла: «Ваш паспорт?», обращаясь к сыну. Он протянул его и представился: «Терри». Она раскрыла первую страницу и сказала: «Действительно! Счастлива знакомству». И тут же к ней, расталкивая друг друга, стали тянуть паспорта другие мальчишки: «Руни!», «Чех», «Ибрагимович», «Роналду», «Ван дер Сар»… Девушка уважительно пожимала им руки, в восхищении качала головой. Последним подошел защитник нашей команды и, протягивая паспорт, прошептал: «Карвальо». Девушка задержалась на снимке на долю секунды, и «Карвальо» сказал: «Я знаю, что не похож. У меня уши здесь торчат. Это ужасно, правда?» Лучшая болельщица всех времен и народов в форме словацкого пограничника ответила: «Нет. Это настоящий Карвальо».