«ТЕМНЫЕ СИЛЫ НАС НЕ ГНЕТУТ»

ВОЛЬНАЯ ТЕМА

В календаре жителей села Кукобой Любимского района Ярославской области появился еще один красный день. Кукобойцы решили вдруг, что здесь, в деревеньке Кащеево, — родина ключевых фигур русской мифологии. Теперь в честь знатных земляков они...

В календаре жителей села Кукобой Любимского района Ярославской области появился еще один красный день. Кукобойцы решили вдруг, что здесь, в деревеньке Кащеево, — родина ключевых фигур русской мифологии. Теперь в честь знатных земляков они ежегодно отмечают День Бабы-Яги (наподобие Дней города с коллективными гуляньем, потехами, виночерпием).

В избах же кукобойцев вместо портретов лидеров страны, классиков, артистов стоят чучела Кощея, его бессмертного аппарата (леших, кикимор, анчуток) и особо прославившейся своими подвигами Бабы-Яги, в сторону которых еженощно воздевают руки все от мала до велика с мольбой: «Чур меня!».

«Куда едем?.. — Раевский крутит руль, чтобы не подпрыгнуть на колдобине, — а куда глаза глядят». Встретил я Владимира Ивановича в Любиме у желтого барака с вывеской «Станция по борьбе с болезнями животных». Тут же стоял потрепанный «пазик» в траурных лентах. Раевский напутствовал шофера: «Слишком не заправляйся». «И у вас падеж», — с ужасом произнес я вслед клубам дыма. «Падеж… — мрачно выдавил он, — людей».

Станцию периодически отключают за долги. «Грызем друг друга, как крысы. — Он сыпал корм узнице с красными глазами. — Какой птичий грипп, куриные мозги — вот наша беда!».

Доктор Раевский взял и меня с собой в обход по району.

Сам Владимир Иванович — словно из других времен, есть в его рассудительности, спокойствии, благообразном облике что-то исконно земское. Интересуюсь, не родня ли он герою 12-го года, генералу с такой же фамилией? Раевский отвечает: «Не ведаю, — и чуть погодя: — Но мундир тоже имею».

— У нас кругом — сказка, — Владимир Иванович поднимает руку, как Илья Муромец. — Вот, тебе надо, магазин, — указывает на старую церквушку.

— Это ж храм, — недоумеваю при виде знакомой луковки.

— Был храм, а теперь лавка, — замечает Раевский, — предметов культа...

Подъезжаем. Действительно, над крыльцом вывеска «Магазин № 3». Храм на глазах превратился в торговую палатку.

К культовому месту подъезжает повозка, запряженная сутулым тощим конем. Паломник сидит на облучке, согнувшись и свесив ноги в кирзачах, в расхристанном зипуне. «Дядя Витя… прибыл на заправку, все дороги ведут в храм! — Раевский приветствует седока: — Шины поменял у Конька-Горбунка, как сам-то?». «Конек-Горбунок?», — обескуражен я. «Тот самый», — гордо произносит хозяин савраски. «Скорость, конечно, не та…. — добавляет Раевский, — но зато надежен».

Из Скородумова можно выбраться только на тракторе. Но его еще надо поднять, заправить, завести, так и порешили: пусть уж покоится в яме. А Конек-Горбунок только на воде и траве держится, и биржевые скачки цен на бензин дяде Вите вроде как до лампочки. Вот он, кстати, вынес из храма-магазина два позвякивающих прозрачных предмета культа.

«Сказка стала былью, — Раевский никак не может завести машину, — а ну, пошла, пошла к… лешему!»

И «Москвич» вымахнул на дорогу. «Людям хочется сказки. Вот у нас в департаменте сидела одна… лягушка лягушкой, а вышла замуж — не узнать — Елена Прекрасная…».

Мы въехали в село. Похоже, нас здесь не ждали.

Раевский посигналил еще пару раз. На призыв откликнулись собаки. «Да что такое, — нервничает доктор, — чего они, заснули, что ли?». Уходит за калитку, появляется с женщиной. Хозяйка извиняется: «А мы думали, вы за птицей». Кукобойцы перепугались сообщений о массовой «чистке» из-за птичьего гриппа. Откуда-то прошел слух, что разъезжают по стране спецмашины, отбирают по разнарядке кур, грузят в «автозак», отвозят в лес, где и ликвидируют, хороня в общей могиле.

Подходят баба Настя с узелком и щуплый дед: «И меня репрессируешь, Володя?». Раевский успокаивает его: «Директив не поступало пока, Степаныч».

У Степаныча, между прочим, непонятно ведет себя корова. Занемогла: перебои с молоком. «То дает, как всегда, то не дает, — жалуется он, — а к титькам подпускает».

— Это из-за нервов, — вывод доктора, — на пределе живем, корова — тонкое существо. Вот у нас был один бык в белых пятнах…

И Владимир Иванович рассказывает историю про белого быка (не бычка). Жил-был такой при мясокомбинате. Его держали за то, что вел стадо на убой. Телки, быки и бычки его слушались — был «в авторитете». Появлялся перед очередной резней. Шел мимо всех, покачивая головой, к дощатому подъему. Все стадо молча за ним — на эшафот. Сам-то он тихо отходил в сторону. И вот однажды он не пошел — не повел своих собратьев на смерть (что-то у него в голове щелкнуло?). Взъерепенился. Загнал по доскам наверх убойщика. Потом один в поле умер. Сердце не выдержало…

От истории у бабы Насти отлегло, ставит узелок и сообщает мне, что летом уже в Кукобой приезжали «из ЧК». «Спрашивали подробно, — она переходит на шепот, — выведывали все о… Кощее».

Раевский разъясняет: приезжали из ФСБ по наводке патриархии. Ярославские батюшки заявили: в Кукобое действует секта Бабы-Яги («темное братство»). Проводили проверку. Разведывали, какая символика Кощея и Бабы-Яги хранится в домах и какую кукобойцы читают литературу. Бабу Настю спросили, когда впервые вступила в контакт с Бабой-Ягой. Та ответила искренне: «В детстве». В конце подписала: «Темные силы меня не гнетут». «Все выложила», — Степаныч строг. «А что скрывать, — противоречит ему баба Настя, — мне скрывать нечего, я всегда говорю правду…». «Ой ли», — на что-то намекает дед.

Мне интересно, как кукобойцы пришли к своей вере. Степаныч охотно делится, как еще малым чуть не увяз в болоте, спасла Кикимора («руку протянула корявую»). А баба Настя в детстве голодала, может, и померла б, если бы не Курочка Ряба. Жила такая на дворе у бабки Матрены (здесь же, в деревне Кащеево), кормила и в войну, и после нее «золотыми» яйцами. Уж ни бабки Матрены, ни ее двора, и от Кащеева три дома осталось, а память о Курочке Рябе с Матрениного двора жива.

...Наверное, название села Кукобой произошло от слова «скучать». Может, кукобойцам на роду написано объявить бой рутине и скуке. И похоже, эту веру никому не отобрать (словно и не было двух тысячелетий).

Меня волнует вопрос: можно ли использовать опыт кукобойцев в масштабе страны? Ведь, по сути, у кукобойцев жизнь материально не изменилась, но все-таки стала веселее. Значит, можно сделать сказку нацидеей!

— А у нас в Любиме решили соорудить памятник царю, — словно отвечает мне Раевский, — Ивану Грозному. Вероятно, не без влияния кукобойских «темных сил». Когда-то, в XVI веке, он неплохо поохотился здесь на дичь, назвал место «любимым». «А не поставить ли нам вместо Ильича, — стали обсуждать любимцы, — памятник отцу-основателю Ивану Васильевичу…». Быстренько накатали письмо в Москву скульптору Церетели. Тот откликнулся, сообщил, что, мол, не прочь, изваяет монумент не меньше Петра Великого. Слава богу, воспротивилась ярославская епархия. «У нас Грозный — не в стане святых, — заявили «отцы», — из Иванов только Третий (Калита, основатель Москвы).

— Да… жизнь одна, — вздыхает баба Настя, — не знаешь, как дотянуть, а во что-то верить хочется…

— Посиди без света, — вставляет Степаныч, — так поверишь хошь в кого…