Риск

Современные дневники. Художник

Если вы не понравились случайному попутчику в автобусе или в электричке, то он, скорее всего, об этом умолчит, но однажды вдруг все-таки не выдержит, спросит: «Хочешь, я из-за тебя срок получу?». Его срок «два года» угрожает вам легкими...

Если вы не понравились случайному попутчику в автобусе или в электричке, то он, скорее всего, об этом умолчит, но однажды вдруг все-таки не выдержит, спросит: «Хочешь, я из-за тебя срок получу?».

Его срок «два года» угрожает вам легкими телесными повреждениями, а о его пожизненном сроке вы, конечно, никогда не узнаете (не скажу, что к счастью для вас). Теперь представьте, что такими «недовольными» людьми набита вся электричка, улица, площадь. Сразу оговорюсь, что далее мой рассказ пойдет не о наших возмущенных массах — о шведских.

Угораздило меня как-то оказаться в центре уличных беспорядков в Гетеборге (1990 год). Сначала эти беспорядки имели характер национальной розни — между шведской молодежью и турецкой, а потом, как водится, они переросли во всеобщий вандализм: битье витрин, сокрушение торговых точек и т.д.

Мое положение усугублялось тем, что в этой буче я потерял своих соотечественников, знающих, как добраться до места нашего проживания. Меня особенно беспокоила судьба осетина Тимура. А вдруг шведские погромщики заподозрят в нем турка? Подозрение — абсурдное и оскорбительное для осетина, но с точки зрения непросвещенного шведа — естественное.

Итак, добираться как-то надо. Но как? Расспрашивать об этом бесноватую толпу и выдавать в себе иностранца равносильно самоубийству. На турка я не похож, но неизвестно, может быть, русский для шведов — хуже турка, особенно учитывая недавнее всплытие нашей подводной лодки у шведских берегов. Вся Швеция на ушах стояла — русские плывут! Конечно, меня мог выручить полицейский. Так ведь ни одного!

Ну что ж, если нет другого выхода, тогда надо рисковать — обращаться к прохожим. Глядишь, за голландца какого-нибудь и сойду! — у шведов с голландцами вроде бы нет никаких серьезных проблем, таких как, например, с датчанами и поляками. Датчане — соседи, с ними всегда бывают какие-то свары, а поляки незаконно заселяют Швецию, пересекая на моторках Балтийское море.

Выбрал я мужика вне толпы (он отстал от своей кодлы, ботинок завязывал), спрашиваю, как добраться туда-то и туда-то. А он, оказывается, не ботинок завязывал, а выворачивал из мостовой булыжник — оружие пролетариата. Поднял — швырнул в витрину. Та только треснула, выстояла. Наверное, делают их тут с учетом булыжника.

«А почему ты со мной по-английски говоришь?» — недовольно спросил мужик. «По-шведски не умею». — «Голландец? Поляк?»

Скажу голландец, а он вдруг со мной по-голландски заговорит? Как я ему отвечу? Получается так, что и истина, и обман одинаково чреваты для меня нежелательными последствиями. Но обман к тому же еще и унизителен. Надо сознаваться. «Русский, — говорю я, — рашен». — «Рашен? — крикнул мужик. И еще громче, в сторону своей кодлы: — Риск, риск!» Так я воспринимал звучание шведского слова, означавшего «русский».

Подвалила кодла, все — разномастные, в том числе и белокурые бестии, крепко поддатые и свирепые. «Тут мне и крышка», — так подумал я и, к счастью, ошибся.

Шведы дружески хлопали меня по плечу, пожимали руку, девушки — обнимали: «Риск, риск!», радуясь моей русскости, как своей собственной. Так оно в действительности и было: «Мы — русские!» — гордо заявляли они все разом и затем, перебивая друг друга, пытались растолковать мне некоторые темные для меня места из шведской истории. История сводилась к тому, что они — это мы, а мы — это они. Русские!

Мимо проезжал трамвай. Мы его остановили, встав поперек рельсов. Иных, кроме нас, желающих садиться в такой трамвай не было. Поэтому ехали мы без остановок, точно до нужного мне места, наблюдая из окон панораму огромного города. За окнами что-то горело, по-моему, не автомобили. (Это с ними случится потом, в том же Гетеборге в 2001 году, во время выступлений антиглобалистов в знаменитой серии Гетеборг — Прага — Генуя.)

Мои любезные провожатые, «русские шведы», пели песни народов мира, пили пиво из баночек. Разумеется, от угощения я не отказывался. Когда спели «Yellow submarine», мы заговорили о нашей подводной лодке. «Вся эта возня — всего лишь игры милитаристов между собой. Нас с тобой эти игры не колышат», — примерно так сказали мои попутчики. (Кого нас? Русских шведов? Хиппарей? Анархистов? Потенциальных антиглобалистов?) Другие говорили иначе: это — неопознанный летающий, то есть плавающий (swimming) объект! USO! В результате я в таком дружеском сопровождении добрался до нашей базы целым и невредимым.

Тимур сказал, что никаких беспорядков в городе они не заметили. Возможно, из-за того, что ехали в такси с затемненными окнами, дремали. И на мое отсутствие они также не обратили внимания: «Свободный человек, решил погулять в одиночестве».

Из всего со мной случившегося я делаю два давно очевидных для всех вывода. «Надо говорить правду» и «Риск — благородное дело». Лучше, конечно, сидеть дома, не рисковать. Не зависеть от темных мест чужой истории. А всегда ли — темных мест? А всегда ли — чужой истории? Всегда ли — истории в смысле науки? Вот вы сели в автобус до «Динамо» или в электричку до Дегунина, а из этого уже и получается история — печальная, забавная, обыкновенная.