Коржавин live

Наш обозреватель Зоя Ерошок побывала в Америке и провела десять вечеров с поэтом Наумом Коржавиным*

Друзья говорят: «У Коржавина вера с налетом шестидесятничества». Посты не соблюдает. Машет рукой: «Бог — не диетолог». В загробную жизнь не верит: «Предстану перед Господом, а он скажет: «Явился, мать твою за ногу!» «Cтарый хрен слушает!»...

Друзья говорят: «У Коржавина вера с налетом шестидесятничества». Посты не соблюдает. Машет рукой: «Бог — не диетолог».

В загробную жизнь не верит: «Предстану перед Господом, а он скажет: «Явился, мать твою за ногу!»

«Cтарый хрен слушает!» — бодро говорит мне на днях Коржавин в телефонную трубку. После сложнейшей операции — одиннадцатый день.

А месяцем раньше мы сидим в бостонской квартире Коржавина, и он рассказывает.

«В детстве я встречался с Эренбургом, и у меня было странное чувство: вот приеду после окончания школы в Москву, и Эренбург устроит меня в военную газету. Я был убежден, что он меня помнит. А как же такого забыть… Так вот, в 1940 году Эренбург приехал в Киев после Парижа, а я как член школьного литкружка вместе со своей руководительницей пришел к нему в гостиницу — пригласить выступить на литкружке. Он, конечно, сказал, что занят, не может прийти, и мы вышли. И тут я подумал: а чего ж просто так приходил, надо ж было ему свои стихи почитать. Я вернулся и сказал: «Илья Григорьевич, вы извините, дело в том, что я вам хотел стихи почитать, но постеснялся». Эренбург был такой модный, заграничный, в костюме из необыкновенной материи, ворсистой. Он сказал: «Ну ладно, читайте». Я почитал. И ему почему-то понравилось. Вот я и посчитал, что он меня запомнил. Но когда в 1944 году приехал в Москву поступать в литинститут и встретился с Эренбургом, он нашу встречу не вспомнил, просто у нас с ним началось знакомство по новой. А вот Асеев меня ребенком по Киеву запомнил. И везде пропагандировал мои стихи. И когда я приехал в литинститут, меня там уже многие с его слов знали. А потом у нас с ним такой последний разговор был. Я встретил его в литинституте и говорю: «Можно я к вам зайду на днях?» А он говорит: «Понимаете, Эма, я вас люблю и хочу вас видеть, но как начнете вы бузить, да как начнут меня садить, так лучше не надо…». Это был 1945 год. До моего ареста оставалось меньше двух лет».

Арестовывать пришли ночью. Обыск шел долго. «Хотя чё там было обыскивать, правда, Эма? — вздыхает коржавинская жена Любаня. — Семь лет назад на Лубянке нам показали в его «деле» опись имущества: пара носков, трусы…»

При обыске спросили строго: «Оружие есть?» Он огрызнулся: «Пулемет под кроватью». Прикрикнули: «Не острите. Отвечайте на вопрос».

Десять мальчиков в общежитской комнате. Коржавин подошел к каждому попрощаться. Солоухин обнял, поцеловал: «Эмка! Возвращайся скорее!» Один литератор считает, что Солоухин Коржавина и заложил. Коржавин — с болью: «Но это же сочинение! Абсолютная неправда! Нельзя таких вещей говорить! А чё было закладывать? Я же сам читал те стихи, за которые меня посадили, — открыто, не таясь, в больших аудиториях».

А Расул Гамзатов в ту ночь пришел пьяный, перед самым арестом Коржавина. И проспал всю сцену обыска. «А когда я подошел к нему прощаться, он проснулся, увидел, что я одетый, и спросил: «Э-э-эм-м-к-к-а! Т-ты к-к-уда?» А вот Тендряков, да, оттолкнул меня при прощании. Но ему сложно было тогда… Сложность его ситуации: отец — председатель райсовета, и сам очень искренно верил в коммунизм…» Любаня — с пониманием: «Ну, тем более сложный путь Тендряков прошел потом… И об этой сцене ареста Эмочки написал прекрасный рассказ. Но вот что интересно, Эмочка, значит, Тендряков и до этой сцены, до этого ареста должен был тебя и твои стихи не любить, да?» Коржавин — незлобиво: «Ну, наверное, не любил…»

Помню, Коржавин мне как-то сказал: «Я не делю людей на тех, кто читает мои стихи, и тех, кто не читает. И у меня нет комплекса секс-бомбы, что все меня должны любить…»

Так как Коржавин сегодня совсем слепой, то телевизор не смотрит, а слушает. Два канала — NRT (Нью-йоркское русское телевидение) и RTVi — особенно внимательно, каждый день. Слушает все подряд, но когда начинается реклама, ворчит: «Я признаю рекламу, она двигатель торговли, но в моих глазах не пользуется успехом, и слушать ее не хочу». На экране — баночка очередного чудодейственного крема, и женский голос умоляет: «Верните мне ослепительную красоту!». Коржавин кивает головой: «Хорошо, верну».

Вслепую передвигаясь по квартире, шутит: «Некоторое ограничение в скорости есть». Или: «Как говорят доходяги: «Если ветра не будет, пойдем по бабам».

Не любит, когда его причисляют к диссидентам, политическим борцам.

«Главная борьба в моей жизни была не политическая, а за подлинность поэзии. За подлинность мысли. Вообще — за подлинность. — И помолчав: — Подлинность — это когда ты занимаешься тем, что действительно важно. О чем бы ты ни писал. Подлинность — это гармония. Вот о чем бы ни было стихотворение, оно о гармонии. Оно или приобщает к гармонии, или оскорбляет чувство гармонии. Когда отталкиваются от негармоничного — это тоже ощущение гармонии. Поэтому нельзя поддерживать то, что разрушает эту цивилизацию, основы жизни. Надо идти против мертвого течения».

И — через паузу: «Людям нужна жизнь, нужен порядок. Порядок — это все? Гитлер был за порядок? Да, Гитлер использовал то, что не было порядка, и он говорил: вот! я за порядок! Но порядок нужен всем. Не только нацистам. А то, что нацисты создавали, — это не порядок… А что такое порядок? А вот что это такое: нужно создавать вокруг себя жизнь, и каждый должен быть просто человеком. Вот и всё! И в этом смысле религия говорит: ты должен быть человеком и относиться к людям по-людски. И от тебя должно исходить добро».

У него свои, очень личные отношения с Богом и своя, какая-то абсолютно детская вера в Бога. Сам признается: «У меня такая вера — без богословия». Друзья говорят: «У Коржавина вера с налетом шестидесятничества». Посты не соблюдает. Машет рукой: «Бог — не диетолог». О непорочном зачатии: «Да не-е-е-е, я думаю, Богу такие фокусы не нужны». В загробную жизнь не верит: «Предстану перед Господом, а он скажет: «Явился, мать твою за ногу!»

Из недавних разговоров в Бостоне — как раз в связи с верой:

«Мой отец считал себя нерелигиозным человеком. А на самом деле отношение к жизни у него было религиозным. В одну из последних встреч в Киеве, незадолго до моей эмиграции и смерти отца, у нас состоялся такой разговор.

«Эма! А ты умеешь мыслить?» — вдруг спросил он меня. Я прямо растерялся. Говорю: «Ну, многие так считают…» Я уже был известным поэтом, мои статьи вызывали споры. Тогда он спросил прямо: «Бог есть или нет?» Я сказал, что есть, но как-то путано все стал объяснять, и отец меня прервал: «Нет, ты не умеешь мыслить, а Бога нет».

А вот в коллективизацию отец переживал за людей страшно. Говорил о социализме: «Я понимаю: идея красивая. Но ведь люди на улицах умирают». Вот он думал о людях, которые от голода на улицах умирали. А многие не думали. И этим недуманьем защищались от ужаса жизни».

Любаня приносит Коржавину суп. Он: «Любанечка! А где ложка? — И с важностью: — Я капризный. Без ложки суп не ем».

Любаня: «Эмочка очень смешной, правда? Знаете, когда мы жили в Москве, в кооперативном доме, как-то на собрании жильцов решали, в какой цвет покрасить стены подъезда и коридора, так Эмочка поднял руку и очень авторитетно сказал: «Надо покрасить в зеленый цвет. У нас так в тюрьме было».

А Коржавин дальше — о мысли:

«Любое мышление начинается с непонимания. Когда есть непонимание, начинается мышление. А если с самого начала все понимаешь, то это уже не мышление. Я отнюдь не отрицаю такого интуитивного постижения жизни… Но она, интуиция, все равно толкает на мысль. А что такое мысль? Это стремление понять все, с чем ты имеешь дело. Природу вещей, отношений, людей, слов». — «Но можно понимать что-то совсем неправильно?» — «Конечно! Но если не мыслить — то тогда точно уже неправильно! Если не мыслить, вообще не встанет вопрос о правильности». — «А вы ошибались?» — «Ну, как же не ошибался! Я же в коммунизм верил, в Сталина. — И помолчав: — В любом разговоре нужно стараться понимать собеседника, и если тебе возражают — вслушиваться... Я когда выступаю перед молодежью, говорю: «Учитесь слышать смысл произносимых слов. Своих — тоже». И — рассмеявшись: «Вот сказал слово «молодежь» и вспомнил: с юности мы в шутку обращались друг к другу: «Старик!», а потом вдруг выяснилось, что «старик Коржавин» — уж не шутка, а правда вот который год…»

Когда расспрашиваю о здоровье, отмахивается: «С дамами на такие темы не разговаривают…» Задумавшись: «Может, моя жизнь подходит к концу… Но я против конца жизни не возражаю, это предназначено Богом. Вот только моя теперешняя зависимость от собственного пуза…» Любаня: «Эмочка любит посмеяться над собой. Особенно в больнице». И показывает маленькие листочки, на которых записывает за Коржавиным во время его медицинских обследований: «Кто впереди в мешке мочу несет, не склонен, как пророк, заглядывать вперед». Или вот: «Я жил без страха. Но был пойман за х… урологией».

А потом громко, с выражением Коржавин читает мне:

Давно б я убрался с земли,Да Бога боюсь и петли.

Не стану храбриться, юля,Мне очень страшна и петля.Но все не кончается с ней,И Бога боюсь я сильней.

Вот явишься… Пена у рта…Тебе ж вместо «здравствуй»: «Куда?В творении замысел есть,Ты должен быть там, а не здесь,А ну-ка, поддайте орлу!..»

И тут же потащат к котлу.И бросят — навек, не на срок — В бурлящий крутой кипяток.

А вскрикнешь: «За что мне казан?» — И вспыхнет в сознаньи экран, И выйдут из мира тенейВсе мерзости жизни твоей.Все то, что, забывшись, творил,Что сам от себя утаил,Предстанет на этом холстеВ бесстыдной твоей наготе.

Как жил я — судить не берусь,Но вспомнить все это — боюсь.Да все ли Господь мне простил, Что я себе сам отпустил?

Нет, лучше пока подожду,Не буду спешить за черту.Ко всем, не нарушившим черт,Господь, говорят, милосерд…

Стихотворение написано тридцать один год назад.

* Продолжение. Начало в №2 от 14 января Окончание следует