КОСМИЧЕСКИЙ ПРЫГУН

СПОРТ

Герои старых обложек «Космическим прыгуном» Валерия Брумеля назвали сразу после его первого мирового рекорда. Фактически почти одновременно с полетом Гагарина, весной того же 1961-го. Ассоциации напрашивались сами собой: прорыв человека в...

Герои старых обложек

«Космическим прыгуном» Валерия Брумеля назвали сразу после его первого мирового рекорда. Фактически почти одновременно с полетом Гагарина, весной того же 1961-го. Ассоциации напрашивались сами собой: прорыв человека в космос и фантастический прыжок на 2 метра 23 сантиметра в глазах обывателя уравновешивались.

Они как-то сразу сроднились в восприятии людей. Не только наших, советских. Они и на экранах ТВ, и на журнально-газетных страницах очень часто вместе. Правда, чаще всего рядом был третий: маленький, толстенький, лысый, с носом-картошкой и обаятельной улыбкой (когда пребывал в приподнятом настроении) — Никита Хрущев. Как и растоптанный им (сегодня мы видим: не до конца) его усатый предшественник, Никита Сергеевич законы пиар-технологий воспринял вполне. Хрущев предстал в образе лидера-либерала. Гагарин и Брумель пришлись его имиджу как нельзя кстати. Может быть, и поэтому он откровенно выказывал им особую приязнь.

Так продолжалось до 1964-го. Сняли Хрущева, космонавтов стало столько, что их имена и последовательность полетов уже перемешались, Брумель вымучил победу на Олимпиаде в Токио, но о мировых рекордах, похоже, не мечтал.

А потом — шок. Брумель разбивается на мотоцикле, встает вопрос об ампутации ноги. Гагарин погибает в непонятной авиакатастрофе. Ногу «космическому прыгуну» все же спасли: кудесник-хирург из Кургана Гавриил Абрамович Илизаров совершил прорыв в ортопедии со своим загадочным аппаратом, благодаря которому Брумель через два дня после операции спокойно встал на собранную из кусочков конечность.

Но Брумель не был бы Брумелем, если бы довольствовался тем, что смог ходить без протеза и костылей. Нет, он, видите ли, вознамерился опять прыгать. И не просто прыгать, а подобраться к прежним высотам. Скептики крутили пальцем у виска. Илизаров добродушно посмеивался, говоря, что прыгать-то ты будешь, Валера, но о рекордах забудь: 2 метра для тебя — предел. Дьячков Владимир Михайлович, выдающийся тренер-профессионал, от Брумеля отвернулся сразу, пренебрежительно бросив: это отработанный материал, калеки в секторе мне не нужны.

Брумеля спас Юрий Чистяков, наставник другого возможного «наследника» Брумеля — Валентина Гаврилова. Спас не как спортсмена — как личность. Спас от полной безнадеги, от запоя, может быть, даже от суицида: с юных лет Валерий, казавшийся и старавшийся быть «железным», страдал непонятным комплексом. Вернее, гибридом комплексов: от неполноценности до величия.

— Три «Золотые каравеллы» есть только у меня, а больше не будет ни у кого, — хорохорился до бахвальства он даже тогда, когда о нем все забыли.

На самом деле у него была очень тонкая, ранимая психика. В последние годы жизни это особенно чувствовалось: он вдруг обижался как ребенок на обыкновенные для обыкновенного человека мелочи. Скажем, мог позвонить за полночь и три часа разговаривать обо всем и ни о чем. А мог бросить трубку, едва услышав мой голос, если ему что-то в моих словах не понравилось. А через день по-мальчишески хвастался тем, что мог приседать с такой штангой, что не каждому тяжелоатлету под силу. Что правда, то правда: Брумель со штангой 240 — 260 кг действительно приседал, утверждая, что именно это помогло ему накачать мышцы бедра и создать задел для феноменального отталкивания (с места Брумель прыгал на 106 см!).

Но это все на публику, даже если аудитория состояла из одного слушателя. А оставаясь один (все чаще и чаще, потому что постепенно отвернулись все — и дальние, и ближние) и ощущая поддержку только со стороны жены Светланы (два предыдущих брака, в том числе с наездницей-примой Еленой Петушковой, оказались неудачными, первая супруга вообще обокрала его, пока он мыкался по больницам: уволокла все награды и призы и загнала барыгам) и нескольких друзей, страдал ужасно.

Но тогда с Чистяковым он чувствовал себя на коне. На чемпионате МГУ взял 180. Да, смешной результат, но для человека, едва вставшего на ноги, — чудо. Через месяц — 2 метра ровно. На чемпионате Москвы — 2,08. Ему устроили овацию, ведь это был своеобразный мировой рекорд, вполне сравнимый с его настоящим высшим мировым достижением, — 228. И он ходил гоголем и по-прежнему считал себя «самым-самым».

Только почему-то обижался, что его больше не приглашают на всякие там партийно-комсомольские съезды, молодежные форумы и фестивали, как это было в начале 60-х, когда не кремлевские божки, а Гагарин с Брумелем оказывались в центре внимания, и президент Кеннеди сначала демонстративно здоровался с ними, а уже потом с Добрыниным.

Даже на крупных спортивных мероприятиях он уже не был желанным гостем. Вот тогда он поник совсем. Единственный раз увидел его прежним, когда американские телевизионщики снимали фильм о наших высотниках, посвятив целую главу параллельным прыжкам Юри Тармака, чемпиона Мюнхена, и Брумеля. Валерий преодолел то ли 2,03, то ли 2,05, но вел себя в секторе маленького манежа Центрального инфизкульта так, будто стоял в кратере «Форум Олимпико» в Риме, где 18-летним только по попыткам уступил олимпийское «золото» Роберту Шавлакадзе, или «Лужников» — тут на глазах всего Политбюро и обожавшего его Хрущева Брумель установил последний из своих мировых рекордов.

Когда я видел Брумеля в последний раз, он не сказал ничего. Уже не мог. Он лежал в усыпанном цветами гробу. Гроб стоял на арене лужниковского Дворца спорта.

Когда Брумеля хоронили, было холодно и снежно. Рядом с его могилой из сугроба торчала табличка «Алексей Маресьев». Я глазам своим не поверил. Это ж надо, подумал, так совпасть.

Недавно я сходил туда, где три года назад его оставили в компании полководцев, светил науки, деятелей КПСС и прочая… Могилы Брумеля по причине обилия снега не обнаружил. Кладбищенский дворник, расчищавший дорожки, лишь сочувственно покачал головой: нет памятника — нечего и обихаживать. Цветы я положил к ногам бронзового Маресьева. У них и на самом деле было немало общего…

Памятника величайшему атлету ХХ века как не было, так и нет. Немногие друзья и поклонники, помнящие о том, кто такой был Брумель, кем он был для страны, для планеты, создали фонд его памяти. Но поступлений — крохи, а верхи молчат. Может, читатели «Новой» откликнутся?