Орду лечит доктор Дульбеев

Безымянное пространство

«Именно в безымянном пространстве чаще всего развертывается настоящая история», — написал Юрий Михайлович Лотман в «Беседах о русской культуре». Мы решили найти в России эти безымянные пространства с настоящей историей — пространства, о...

«Именно в безымянном пространстве чаще всего развертывается настоящая история», — написал Юрий Михайлович Лотман в «Беседах о русской культуре».

Мы решили найти в России эти безымянные пространства с настоящей историей — пространства, о которых не пишут и не говорят. Или почти не пишут и мало говорят. Милая женщина Инна Майорова из интернет-библиотеки Public.Ru сделала обзор центральных СМИ за год, чтобы найти тех, о ком вспоминают крайне редко…

Начинается наше безымянное пространство с Усть-Ордынского Бурятского автономного округа, который попрощается с завоеванным в 1993 году суверенитетом и исчезнет с карты страны ровно через неделю, влившись в Иркутскую область.

Усть-Ордынский Бурятский автономный округ

Частота упоминаемости в центральных СМИ за 2007 год — 237 раз, лидер упоминаемости в Сибирском федеральном округе — Новосибирская область (5337 раз)

Ласковое слово «Кутулик» (ударение на последний слог) я впервые услышала от журналистки Липочки из Усть-Ордынской газеты «Панорама округа» (бывшая «Знамя Ленина»).

— Там родился драматург Вампилов (ударение на первый слог), — сказала Липочка, — и живет один интересный доктор. Его фамилия Дульбеев.

Кутулик, конечно же, притянул Вампиловым и своим названием, фамилия Дульбеев на тот момент не говорила мне ровным счетом ничего.

Вампилов встречает любого приезжего прямо на дороге, ведущей в поселок с Московского тракта. Его огромный рисованный портрет прикреплен к фасаду двухэтажного темно-серого, как бы литого, словно сделанного из одного куска, здания. Кажется, что портрет висит на заднике огромной сцены. В самом здании располагаются несколько коммерческих магазинов. Наискось от Вампилова — розовая церковь без куполов, но с крестами. Церковью она была с самого начала и стала опять недавно, а в промежутке здесь находился кинотеатр «Звездочка». Сейчас кинотеатра в Кутулике нет. Зато есть дом культуры, библиотека, новехонький краеведческий музей и мемориальный музей семьи Вампиловых, сделанный в бывшем бараке пересыльной тюрьмы, где семья и жила в двух маленьких комнатках с удобствами во дворе и водой в колодце.

Все скорые поезда, идущие из Москвы на Дальний Восток, проходят через Кутулик, но ни один из них здесь не останавливается. Идут через Кутулик и длиннющие — по пятьдесят вагонов — товарные составы, в которых до сих пор болтаются цистерны с надписью «ЮКОС». Недалеко от станции робкой серой птичкой стоит кутуликский Ленин, по соседству с Лениным — торговый центр «Эльдорадо», а по другую сторону железной дороги, немного на отшибе, находится районная больница с доктором Дульбеевым во главе.

Произошло необычайное: крупнейшая за последние семь лет авария на трассе — одиннадцать раненых. То, что пять из них, — тяжело, выясняется позднее.

К прибытию «скорых» все на местах: все возможные врачи, включая гинеколога, поскольку сообщили, что среди раненых есть беременная женщина, сестры, санитарки и нянечки с ведрами и тазами. Главный врач, он же практикующий анестезиолог и ЛОР, — здесь же.

И дальше начинается действо, которое я могу сравнить только с балетом, настолько они все красиво и слаженно двигаются и настолько каждый знает свою партию, крутит медицинские фуэте и пируэты на своем, только ему отведенном месте. Переносной рентгеновский аппарат (специально купленный Дульбеевым для таких вот случаев), носилки, вытяжки, хирургические инструменты, капельницы, шприцы, лангетки, бинты, марли, склянки с лекарствами, белея и сверкая, проносятся перед моими глазами. Все делается быстро и как-то очень умело, я бы даже сказала — лихо делается, если можно так сказать о работе бригады врачей. Я не слышу ни одного окрика — ни в адрес больных, ни в адрес коллег.

И мне этот Дульбеев становится ужасно интересен. И я буду ходить за ним еще целый день, буквально по пятам, все пытаясь понять, как он смог так все лихо закрутить. А пока что я понимаю, что сериал «Скорая помощь» надо снимать здесь, в обычной районной сельской больнице поселка Кутулик. Как говорит мне потом Дульбеев, «дисциплина, ответственность, чистота не зависят от денег». Во всяком случае, у него в больнице не зависят.

Буквально накануне я наблюдала прибытие раненого в поселковую больницу деревни Олонки здесь же, в Усть-Ордынском Бурятском автономном округе. Раненого притащили полупьяные родственники, он сидел в приемном покое с торчащим из живота ножиком и тихо постанывал. Больничная сестра Ирочка дала несчастному салфетку, чтобы не очень кровил. Больше давать ему было нечего. Санитарка Лида помчалась за водителем, который почему-то во время дежурства был у себя дома. Вообще-то у водителя есть мобильник, но мобильник не работал, то есть так-то он работал, только звонил беззвучно. Водитель пришел, завел старую колымагу и поехал на ней за врачом. Привез врача-терапевта (хирурга в деревне нет), они погрузили несчастного в колымагу, вынув ножик в последнюю минуту, и уехали в больницу в райцентр, что в получасе езды от Олонок. Окровавленный ножик валялся на столе несколько часов, пока я не убрала его в целлофановый пакет в надежде, что за ножиком придет милиция. Милиция не подвела — пришла и изъяла вещдок дня через два…

Олонки находятся — вот где находятся Олонки, я могу сказать вам с географической точностью, это написано на стене сельского краеведческого музея: «Широта — 520 37', долгота — 103040'. Расстояния: от экватора — 6810,5 км, от Москвы — 5133 км, от Северного полюса — 3191, 6 км». В общем, понятно, что до Ходорковского отсюда намного ближе, чем до Москвы. Живут Олонки за счет вырубки и продажи леса — и пиратской, и официальной. Лес постепенно исчезает, и никто на это не обращает внимания: количество лесовозов на дорогах только растет...

Все, кто хоть как-то здесь поднялся и имеет или частную лесопилку, или свой коммерческий магазин, начинали с бандитской продажи спирта, то есть с намеренного злостного отравления пакостной бурдой своих же соседей. Но об этих маленьких прегрешениях теперь вспоминать как-то не принято. Простые же граждане, не отделившиеся в силу тех или иных причин от государства, выживают, кто как может.

Ну, например, Лида, больничная санитарка. Зарплата у Лиды — четыре тысячи рублей, и выплачивают ее вовремя. Живет Лида одна в большом доме, дети уже выросли. Лида полностью обеспечивает и себя, и детей овощами со своего огорода. Кроме того, много у нее всякой живности. Недавно вот забили быка, которого растили год. Бык потянул на 180 килограммов и, по идее, должен был дать Лиде тысяч двадцать прибыли.

— Да ведь дети, сама знаешь, как чайки: приехали, гуманитарки нахватали — вот полбычка и нету, — смеется она.

Тыщу четыреста Лида выплачивает кредит, электричество да газ берут рублей триста-четыреста каждый месяц, две машины дров на год — это где-то три с половиной тысячи, ну и так далее. А цены в Олонках — хорошие такие цены. Я вот специально выписала в магазине «Новый век»: яблоки — шестьдесят, колбаса — сто восемьдесят шесть, помидоры — девяносто восемь, молоко — тридцать пять. Одевается Лида на «шанхайке» — китайском рынке на окраине Иркутска.

— «Шанхайка» всех нас спасает, — говорит она мне.

— Лид, — спрашиваю я, как будто ничего не понимающая иностранка, — а ты когда-нибудь покупала себе одежду просто так, не потому что нужно, а потому что тебе вещь понравилась?

— Да ну ты че? — вроде как удивляется она. — Это где ж денег таких найти?

Наутро после отвоза в больницу раненого я слонялась по Олонкам, рассматривая олонкское житье-бытье. Увидела недостроенную церковь, на которую деньги собирало все село (остальное им обещали добавить, да, видать, забыли); поглазела на местные торговые ряды — стоящие рядом шесть или семь магазинчиков с примерно одинаковым ассортиментом. Людей на улице не было, только навстречу мне в легком облачке сигаретного дыма шел маленький мальчик системы шибздик, одетый в куртку с чужого плеча и огромные мужские варежки. Как он умудрялся держать этими варежками сигарету, осталось для меня загадкой.

На следующий день мы столкнулись с мальчиком опять. Вместе с другими ребятами он катался на самодельных санках. Санки очень напоминали садовую лопату с приколоченной к черенку поперечиной, с помощью которой можно было этими санками управлять. Мальчика звали благородным именем Вадим, было ему одиннадцать лет, он пару месяцев назад бросил школу и работал в лесу.

— А что ты там делаешь?

— Обзол собираю.

Обзол по-научному — «часть боковой поверхности бревна, сохранившаяся на обрезном пиломатериале или детали».

— А чего не учишься?

— А че там, еп тать, делать? — спросил меня Вадим.

— Ну выучишься, будешь работать, деньги зарабатывать, путешествовать везде.

— А вы че, путешествуете, што ли? — посмотрел он на меня подозрительно.

— Я? Я даже в Африке была, а теперь вот и до вас доехала.

— Ох ты, — сказали все дети.

А Вадим сказал по-другому.

— Фу ли, — сказал Вадим, — в Африке. Я, еп тать, сам там вчера был.

И тут выступила вперед одна очень хорошо одетая девочка в лисьей шапке.

— Вадим, — сказала она, четко артикулируя слова, как старшая пионервожатая, — как тебе не стыдно говорить матом. Все дети, конечно, разговаривают матом, но не в присутствии же взрослых…

Школа в Олонках старинная, знаменитая, заложенная еще декабристом Владимиром Феодосьевичем Раевским. Раевский даже завещал под школу свой дом — сейчас в нем детский сад. Нынешнее трехэтажное каменное здание почему-то построено на бывшем деревенском погосте, так что могила Раевского находится в школьном дворе. От самого здания школы ее отделяют кусок спортплощадки и дощатый туалет типа сортир для учеников старших классов.

Вся школа увешана наглядной агитацией — здесь и хроника жизни бывших учеников, и портреты всех директоров, которые названы «капитанами корабля знаний», и всякие полезные высказывания известных или менее известных лиц. В прошлом году школа получила грант по национальному проекту «Образование» и теперь полностью оборудована компьютерами, интернетом и пособиями.

— Мы получили миллион, и никаких откатов, — радостно рассказывает молодой красивый директор школы Сергей Леонидович, историк, влюбленный в Древнюю Грецию и поставивший на «Единую Россию», еще когда она была «Единством».

Считается, что журналист из Москвы должен обязательно знать, что такое «откат». И я, увы, знаю.

В 93-м году решил Дульбеев заняться предпринимательством. Занялся, и успешно. Несколько месяцев в руках держал только пачки денег, а потом вдруг понял: еще чуть-чуть — и руки навсегда отвыкнут от медицинских инструментов. Врачеватель в нем победил купца, но бизнесменская жилка не пропала, была использована в интересах больницы.

Сейчас у больницы есть 400 гектаров земли, полученной в пользование из Госрезерва. На части из них сеют пшеницу и овощи, в муку пшеница превращается на больничной же мельнице, купленной Дульбеевым на хозрасчетные деньги, есть лошади, стадо, пасека.

Я по-дурацки променяла на табун знакомство с местным ламой: мы поехали с Дульбеевым смотреть лошадей и мельницу и по дороге увидели маленькие копошащиеся фигурки у недавно построенного дацана.

— Хотите, заедем? — предложил Дульбеев. — Наш лама умеет видеть будущее.
Решили заехать на обратном пути, но копошащиеся фигурки исчезли — видать, не пришло еще время узнать, что будет со мной завтра…

О больнице и больничных делах Дульбеев может рассказывать до бесконечности.
Ну, например, про то, как в тяжелые времена заказывал в Узбекистане чапаны (стеганые халаты), к которым специально просил пришивать капюшоны — другой возможности купить зимнюю одежду для персонала и больных не было. И как сам ездил за этими халатами к поезду Ташкент—Иркутск. Или про то, как приезжал иркутский губернатор и Дульбеев, не растерявшись, попросил для больницы генератор. И получил его.

— А если бы губернатор оказался жадным или злым — вы бы что, биксы свои на примусе стерилизовали во время неполадок со светом? — вредничаю я.

— Купил бы на левые и правые деньги, а так пустил деньги на что-то другое, — отвечает Дульбеев.

Но любимая дульбеевская тема — борьба с детской смертностью. Начал с того, что перетащил в Кутулик своего сокурсника, педиатра Савелия Хадаханова, они стали анализировать причины и пришли к выводу: детская смертность абсолютно управляема.

Сначала Дульбеев просто своей властью, уговорами, посулами и Бог знает, чем еще, всячески стал заставлять женщин ложиться в роддом за несколько недель до родов — получалось уже сохраннее и для матери, и для ребенка и почти исключало роды в транспорте или неприспособленных домашних условиях. Не хотевшие ложиться глупые тетки стали писать жалобы и всячески выступать. А Дульбеев еще добавил — перестал отпускать домой новорожденных весом меньше трех килограммов, Савелий выхаживал их в своем отделении в больнице, заодно подкармливая и некоторых матерей. Появилась прокуратура. Дульбеев углубился в интернет и с помощью современных технологий нашел способ борьбы с ней — выудил в сети и распечатал ооновскую Конвенцию о правах ребенка, ратифицированную Россией. Против ООН прокуратура переть не решилась, и постепенно Дульбеев и Хадаханов поменяли общее настроение местных властей, которые раньше упорно считали, что за здоровьем должны следить одни только медики.

Сегодня каждую беременную ведут до родов акушер и педиатр вместе, дульбеевские фельдшеры обходят будущих мам и в подробностях описывают состояние их домов и квартир.

— Ну вот, например, — показывает мне Савелий запись. — «В доме стоит тухлый запах, а по полу бегают двухвостки». Можно в такой дом отпускать младенца?

— А двухвостки — это кто? — спрашиваю я и по выражению лица Савелия понимаю, что это совсем не те зверьки, которые должны быть в доме новорожденного.

— И что вы делаете?

— Держим ребенка у себя, в больнице, а к нерадивым родителям начинают наведываться не только фельдшеры, но и участковые милиционеры…

И вот эти такие вроде бы тихие меры дают свои плоды. И маленькие человечки, которым Дульбеев с Хадахановым сохранили жизнь, топают, лопочат, подрастают — а уж что с ними дальше сделается — то, может быть, знает только кутуликский лама, а Дульбееву это уже неподвластно.

Каждый понедельник жестокий Дульбеев гонит (вернее — раньше гнал. Сейчас уже все привыкли, сами идут) всех сотрудников на стадион на час-полтора. Тех, кто не хочет ходить, вызывает к себе и долго беседует, давит на совесть. Как правило, сдаются. Но Дульбееву мало: придумал конкурс «Золотая Гигиея», который проводится раз в несколько лет в доме культуры. Медики выбирают лучших по профессии. Статуэтку Гигиеи размером с «Оскара» сам заказывал в Иркутске, сам придумывал, на кого Гигиея должна быть похожа. Меня Дульбеев заставил всю эту «Гигиею» на видике отсмотреть.

— Роман Василич, — говорю я, завороженная его кипучей энергией, изобретательностью, преданностью людям и своей профессии, — зачем вам все это?

Он смотрит на меня — вроде не очень понимающе, и отвечает:

— Если так не жить, жизнь проходит быстро и скучно.
Вот он и живет — так. И жизнь не проходит.