«Процесс» пошел

«Табакерка» сделала Кафку

Вдоль рампы шлялся довольно нелепый человечек: из-под брюк клерка-переростка торчали грязные белые носки. Он походил на фюрера в начале карьеры, на чаплинских бедолаг, на Грегора Замзу и его автора — на любую, впрочем, мелкую сошку в сизых...

Вдоль рампы шлялся довольно нелепый человечек: из-под брюк клерка-переростка торчали грязные белые носки. Он походил на фюрера в начале карьеры, на чаплинских бедолаг, на Грегора Замзу и его автора — на любую, впрочем, мелкую сошку в сизых сумерках смутных полуголодных времен. Он наблюдал за залом. И шмыгал носом. На лацкане куцего черного пиджачка блестел мишенью значок: «Хочешь умереть? Спроси меня, как».

«Призрачно-бедственная, стесняющая дыхание мрачная атмосфера романов Кафки» (Макс Брод) передана черно-зеркальным стеклом декораций, блеском серебряного кофейника в пансионе фрау Грубах (Евдокия Германова) за последним мирным завтраком Йозефа К., сюром клиновидных прорех на сюртуках, адвокатских шлафроках и шинелях стражи. Спинки всех одежд сметаны кое-как (в таких, как известно, в гроб кладут). Йозеф К. — последний живой… И то ненадолго.

Молодой актер Иван Шибанов на редкость органично играет людей с хорошими манерами. Его Йозеф К. принадлежит миру, где тарелки и манжеты по определению чисты, судьба человека определена его деятельностью, банковские сделки законны, а закон всесилен.

Единственное, чего не понимает тридцатилетний финансист, — как хрупка эта коробочка бристольского картона, домик из визитных карточек.

А вокруг, как известно из сюжета Кафки, склубился — незаметно для Йозефа К., крайне занятого по службе, — мир припадочных, бесстыжих, раболепных, чердачных и подвальных, нечистых на руку (в смысле прямом и переносном), со смешком и подсюсюком меняющих условия игры с полпинка.

И оттого в их игру без правил выиграть абсолютно невозможно.

Контраст между обвиняемым и свистопляской правежа, между персонажем Шибанова — и гулящей Горбуньей (Яна Сексте), Экзекутором в бараньей папахе (Евгений Миллер), процветающим судебным художником Титорелли (Игорь Верник), парочкой воровато-добродушных вертухаев и проч., и проч. — так резок, так знаком по текстам 1930-х (русским ли, немецким — неважно; «Процесс», написанный в 1925-м, предсказал оба извода), так понятен по страшным снам… В нем — сила спектакля Константина Богомолова и сценографа Ларисы Ломакиной. Благо мы и сами идем по канату меж этими мирами.

И кабы «Процесс» «Табакерки» был лаконичнее, кабы театр не уступил желанию рассказать своей чистой публике поучительную му-у-уви со всеми ее поворотами, — спектакль был бы сильнее. И не напоминал бы в затянутых сценах аудиокнигу.Об актуальности истории Йозефа К.? Ну ее, право… И думать тошно.