Москва-которой-нет

Вышел «Зеленый шатер» Людмилы Улицкой

Книга начинается смертью Иосифа Сталина и кончается смертью Иосифа Бродского. Между этими датами — 1953—1996 — прошла взрослая, продуктивная и репродуктивная (не скажешь, что важнее, но итог один) жизнь трех героев. И вместе с тем,...

Книга начинается смертью Иосифа Сталина и кончается смертью Иосифа Бродского. Между этими датами — 1953—1996 — прошла взрослая, продуктивная и репродуктивная (не скажешь, что важнее, но итог один) жизнь трех героев. И вместе с тем, натурально, — завершился советский период и «русский» XX век.

А может быть — ушла и определенная человеческая порода.

«Шатер» тут кажется определением жанра: роман в рассказах, лишенный жесткого каркаса единой фабулы. Зато проницаемый, вбирающий воздух времени и места.

Шатер тут кажется местом действия: капитальные коммунальные стены старинных чистопрудных домов истончаются на глазах. Не держат той длительной, многопоколенной жизни, для которой были возведены. Когда-то родовая — русская жизнь сначала становится роевой. Потом распадается на осколки браков, на инстинктивно выбранные одиночества: так живут перед концом Рима или какого другого мира. И на кочевья…

Три героя Людмилы Улицкой — Саня, Миха, Илья, музыкант, поэт и фотограф, потомок декабристов и два мальчика новых, послереволюционных пород, зачарованные «классической Россией». Все — 1940 года рождения. Все росли без отцов. Их история (ежели совсем примитивно ее определять) — история «позднесоветской» интеллигенции. Их анамнез — ее анамнез. Их предварительные итоги — ее предварительные итоги.

И они довольно просты. На троих — две эмиграции и одно самоубийство: рыжий Миха Меламид, не сильно состоявшийся поэт, диссидент, политический зэк 1970-х, вынужден выбрать между эмиграцией и новым арестом. Выбирает он смерть.

…На троих — двое детей: мальчик-аутист и девочка, не успевшая запомнить отца. На троих — три несостоявшиеся, как ни считай, профессиональные судьбы: разрозненные статьи по теории музыки, рукописные журналы, фотопортреты героев 1960—1970-х (их древлехранилищем станут архивы КГБ), разрозненные скрипты закордонного радио. Что-то неназываемое, но — как считало их поколение — единственно важное уйдет с ними: не успели и не умели передать… да и кому?! Неназываемое — что и им досталось в осколках.

Горький в сухом пересказе, роман Улицкой на деле полон влажного воздуха. Москва 1950—1980-х… Коммунальная комната недобитков Стекловых в бывшей городской усадьбе Апраксиных—Трубецких и великолепная бабушка Анна Александровна, главный воспитатель трех мальчишек. По анкетному счету и жизнь Анны Александровны не удалась: кто она, собственно? Барышня 1910-х из круга Гнесиных? Но излучение рухнувшей России, которое бабушка несет, — так еще сильно, что мальчишкам хватает на всю жизнь книг, музеев, концертов. И внутренней веры: важнее этого ничего нет.

…У них был замечательный учитель-словесник с фамилией полузабытого поэта. Лет двадцать он писал книгу о русском детстве ХХ века. Собственно, искал ответ на главный вопрос: почему именно в поздних, благополучных поколениях расточилась прежняя сила?

«Новая идея его посетила: инициация страхом. Там, где нет инициации взросления через положительные импульсы, работает инициация страхом. Послереволюционные поколения в очень раннем возрасте получали прививку страха, и она была так сильна, что другие импульсы уже не работали… Но книгу Виктор Юльевич так и не дописал. Может, слишком долго о ней говорили, и она вся ушла в воздух. И висит в воздухе, и невидимо что-то меняет в сознании тех, кто вообще об этом задумывается…»

В гибкой структуре романа мелькают Мария Вениаминовна Юдина и генерал Григоренко, кухня академика Сахарова и старухи-прихожанки лагерного беглеца, катакомбного епископа 1940—1950-х. Человеческая Москва-которой-нет… исчезнувшая так же неумолимо, так же полно, как чистопрудные и пречистенские ветхие стены — ее стены. Москва-которой-нет — не замененная даже аляповатым новоделом. Кажется, еще и потому, что сама идея учительства и передачи — ушла из повседневности с нею вместе.

Как и где (но несомненно — в ХХ веке, в его конце) ушла, отвеялась идея осмысленной длительности российской истории? Единое для сословия ощущение ее — и жизни как личной профессиональной реализации, которая продолжает эту общую осмысленную длительность. Подтверждает ее собой — еще раз, в сотый раз. Закрепляет и продолжает.

Куда делось чувство русской истории как напряженного разговора с Богом и исполнения Его замысла? Может быть, заветного замысла, где и общее страдание представало испытанием на пути? В каком поколении все это забылось и развеялось — так что, собственно, и Творцу стало не с кем и не о чем говорить в этих широтах?

Это, кажется, главный вопрос «Казуса Кукоцкого», одной из лучших книг Улицкой. «Зеленый шатер» — о том же. Хотя полноты ответа ни одна из книг не дает.

…Новелла о Бродском, кажется, замыкает новый роман почти случайно: в последний вечер жизни поэта потомок декабриста, нью-йоркский преподаватель музыки Саня Стеклов заходит к нему ненадолго… Но случайность — мнимая. Ушел последний в породе русских, передававших друг другу это право на напряженный разговор с Господом.

И этим завершается книга. Новая эра и новая порода людей не входят в сюжет.

У романа — очень точный эпиграф из письма Пастернака 1952 года Варламу Шаламову: «Не утешайтесь неправотою времени. Его нравственная неправота не делает еще нас правыми, его бесчеловечности недостаточно, чтобы, не соглашаясь с ним, тем уже и быть человеком». Это итоги судеб героев в их 1950—1980-х? Да.

Но и к новой эре, к ее пешеходам, пассажирам и обманутым вкладчикам, — слова эти подходят ничуть не меньше.