Безжалостная «Марсельеза»

Большой театр представил последнюю премьеру сезона — балет Бориса Асафьева «Пламя Парижа»

Разумеется, была интрига: как балетный образец идеологически выдержанного искусства 1930-х, действо в духе массовых революционных празднеств, ввести в современный контекст, избежав ложного пафоса или, напротив, уничижительной иронии...

Разумеется, была интрига: как балетный образец идеологически выдержанного искусства 1930-х, действо в духе массовых революционных празднеств, ввести в современный контекст, избежав ложного пафоса или, напротив, уничижительной иронии соц-арта. Спектакль — яркий, стильный, человечный — разрешил все сомнения. Своей новой работой балетмейстер Алексей Ратманский доказал, что миссия, которую он взял на себя — возвращения в репертуар забытых советских балетов, — выполнима.

«Пламя Парижа», балет про французскую революцию, был поставлен в Кировском театре в 1932 году, к 15-летию Октябрьской. Признанный первым образцом нарождавшегося драмбалета с его стремлением к внятному массам отражению действительности, балет четко расставлял актуальные на ту пору идеологические акценты. Его сущностью должен был стать праздник революции, апофеоз толпы, а главным героем — революционные массы. Хореография Василия Вайнонена, несмотря на свою неаутентичность (по признанию балетмейстера, настоящие образцы французского народного танца в ту пору были авторам не доступны), впечатляла; особо же сильной являлась последняя сцена балета, где под звуки Ca ira из глубины сцены на зрителя надвигалась огромная масса вооруженного люда. Композитор Борис Асафьев, выдающийся музыковед, столкнул в партитуре балета цитаты французских революционных песен и чеканные ритмы танцевальных сюит эпохи «короля-солнца», подсказав возможность увлекательной стилевой игры балетмейстеру и художникам спектакля. В образе спектакля, созданном художниками Ильей Уткиным, Евгением Монаховым и Еленой Марковской, встречаются изысканная графика гравюр ХVIII века и героическая символика полотен Делакруа; моды тех лет — пышные кринолины и парики и наивная барочная роскошь старинных балетов с их стилизованными садами, облаками и пышными эгретами на головах танцовщиков. Суровая монументальность революционных ритуалов — развевающиеся флаги, зажженные факелы, многозначительно-зловещие приветствия вождей на фоне праздничных трибун и методично работающей гильотины — весьма символичны. Апелляция к культурной памяти в сценографии и костюмах претворена на уровне актуальных дизайнерско-художественных технологий, благодаря чему создан эффектный, цельный, заостренно-современный образ спектакля.

Тема революций, по мнению Алексея Ратманского, не изжита нами по сей день и нуждается в проговаривании и рефлексии. Не нарушая общей структуры старого сюжета, хореограф делает его более объемным и сложным. Как исторический катаклизм меняет судьбы и души людей? Вот, пожалуй, главная тема новой постановки.

Оставаясь в рамках классики и бережно сохраняя фрагменты хореографии Василия Вайнонена, Ратманский новаторскими пластическими элементами разнообразит ее. Заострение ритмов и линий, резкие темповые контрасты придают веселым характерным танцам ликующей толпы уже в первой фарандоле неуловимо зловещий оттенок. Напряженное чувство действительного проживания времени, этот антипод балетной ходульности и пафоса, постоянно присутствует в постановке.

Трогательная пейзаночка превращается в конце спектакля в окрыленную идеями пересоздания мира революционерку Жанну. Она становится вровень со своим великолепным другом (убедительное, виртуозное исполнение Екатерины Шипулиной и Александра Волчкова в одном из составов). Стержнем драматургии новой версии балета тем не менее становится введенная хореографом новая сюжетная линия: любовь аристократки Аделины и деревенского парня Жерома.

Нарастающий контраст между модернистски-утонченной лирикой и грубоватым натиском массовых танцев и шествий впадающей в исступление толпы приводит к финальной мизансцене. Она, как и в старом балете, предельно выразительна, но теперь и более многозначна: вооруженная, жаждущая все новой крови толпа сминает искаженное и скованное смертельной душевной мукой тело Жерома, бессильного спасти свою возлюбленную. Любовь отдельно взятых людей обречена во времена больших политических катаклизмов, безжалостных к любым проявлениям человечности.