Оригинал материала
ДАТА ЧАБУА
ЛЮДИ
Дневники не вел, за точность даты не ручаюсь, но поверю Чабуа: его призвали в Майкудук 21 января 1951 года. Как происходит сближение в лагере? Прибывший показывает удостоверение с фотокарточкой, ищет, куда бы присесть, чтобы заполнить...
Дневники не вел, за точность даты не ручаюсь, но поверю Чабуа: его призвали в Майкудук 21 января 1951 года.
Как происходит сближение в лагере? Прибывший показывает удостоверение с фотокарточкой, ищет, куда бы присесть, чтобы заполнить анкету, подает коллеге подробное «автобио»…
Порой получается иначе.
Бледный — иссохший после тюряги — бросает взгляд на уже заматеревшего, обветренного зэка. И тот молча присматривается. Потом два слова. Еще два. Выходят из барака. Без третьих лишних. Несмотря на мороз, на ветер, начинают толковище. С долгими перерывами. Вопреки всем стихиям, оно продолжается по сей день.
Чабуа Амирэджиби — не классик марксизма. Наизусть я его не заучивал. Если бы перенести на бумагу разговор, продолжающийся полвека, набралось бы томиков пять.
Что поразило зимой 51-го? Об истории Грузии Чабуа рассуждал как о своей родословной. Знал, кому служил его предок в IX столетии. Следы последующих тоже отпечатались в документах.
Поначалу имена Шервашидзе, Орбелиани, Дадиани переплетались в моем мозгу, образуя узел, который ни развязать, ни разрубить. Лишь Ираклий II имел на моем полотне четкие контуры. Я вполне согласился с Чабуа, что у отважного воина, для которого седло в час короткого сна заменяло подушку, оставался единственный выход — за поддержкой обратиться к России. Иначе персы, турки, горцы Грузию дотерзали бы. Георгиевский трактат (вскоре, конечно, нарушенный) был спасением. У Империи хватило ума и такта принять на равных элиту Грузии в свое дворянство. И она служила России верно.
На рубеже XX века и ближе к современности ситуация в державе и во всей Европе круто менялась.
Известного юриста, знавшего четыре языка — отца Чабуа — сажали четырежды. Полтора года вырвал он у смерти, уйдя в побег. Позднее раскрылось, что при Ежове добили его на следствии молотком.
Мать закончила училище Святой Нины (Тбилисский институт благородных девиц), затем Высшие женские курсы — но ни высшие женские, ни святая Нина не спасли жену и мать арестантов от застенка. Свой десятилетний срок да еще с довеском отбыла до конца.
Из могучего рода спаслись разве что те, кто учился в Кембридже, Сорбонне, кто застрял в эмиграции.
Спрашивается, что нашлось общего у Чабуа с Марленом, судя по имени, родившимся на Красной площади под елкой?
Во-первых, Чабуа родился на ул. Энгельса, 39. Как раз этого мне недоставало. Чабуа рано освоил грамоту, перевели его сразу в третий класс. Меня — во второй.
Еще детали. Когда Михаил Светлов гостил в Тбилиси, его представили Родам — старшей сестре Чабуа, царственно красивой, как младшая Натия, как сам Чабуа. Светлов влюбился, женился. Но в Москве, случалось, вздыхал, покидая друзей за ресторанным столиком: «Эх, женушка ждет… Зачем бедному еврею царский дворец?».
В незабываемом 37-м на отца моего, получившего Красное Знамя за отвагу под Перекопом, а после Горной академии — строителя шахт, главу угольных комбинатов, знавшего лишь слово «дoбыча», наклеили клеймо «врага народа». За 15 минут сумели заклеймить еще сотню гвардейцев Наркомтяжпрома. Расстреляли в тот же день, 29 декабря, под Новый год, тридцати шести лет отроду. Вслед за ним кинули на семнадцать лет в лагеря, в ссылку мать, назвавшую приговор Коллегии преступной ошибкой.
<…> До прибытия на окраину Каранганды, в режимный Песчанлаг, в центральный его пункт Майкудук Чабуа совершил уже три побега. Первый — еще в Грузии, отгулял на свободе пять часов. Второй там же — отгулял сутки. Третий побег оказался на диво удачным. Быть может, заколдованный паспорт Левона Георгадзе помог ему добраться до Белоруссии и четыре года трудиться там на благо родины. Жениться. Занять должность директора лесокомбината. И, как на грех, получить командировку на 21 день в ФРГ для обновления вышедших из строя станков, замены металлической рухляди. Загранпоездка побудила кого-то еще раз вчитаться в анкету директора, сделать запросы…
Следователь Бокучава никак не мог понять, отчего трижды беглец, оказавшись на Западе, не захотел рвать когти, эмигрировать. Добровольно вернулся в тюрягу. Па-че-му?
<…> Чабуа освободился на четыре года позже, чем большинство доживших до позднего реабилитанса. Немудрено. Заработанные сроки дали в сумме 83 года. Но на «самый верх» пробились с посланиями знаменитости, у которых орденов и званий было навалом. Заседала Комиссия, пролиставшая показания четырех сотен допрошенных. Видимо, учла: «Вы меня судите за последствия, причины которых создали сами» (из заявления Ч. Амирэджиби.) Отскребая с сапог грязь хорошо памятного Дубравлага, Чабуа выданный ему литер до Тбилиси сменил на мягкий вагон в Москву.
На одной из станций увидел у торгующей бабоньки белоснежного гуся с роскошной длинной шеей. Не поскупился.
Позвонил, постучал, как 16 лет назад, в двухкомнатную квартиру Светлова.
Живописать рыдания, слезы, объятия… Увольте.
— Где же Миша? — спросил Чабуа у Родам.
— Наверное, в Союзе писателей, в ресторане…
Через полчаса Чабуа вошел в Дубовый зал с гусем на плече. По-моему, в мировую литературу так не вступал ни один из прозаиков и поэтов, из драматургов и публицистов.
При каждом визите в Москву мы с Чабуа видались, сверяли часы подолгу. Но о своей поездке в Грузию я и помыслить не мог. Москва — городок серьезный, забот по горло. После одного из прощаний Чабуа задержал на мне взгляд. Чуть помолчал. Полез в карман и кинул мне бумажку. Трешник. Кошельками сроду не пользовался.
— На тебе, на дорогу, в Тбилиси обойдешься без денег, а обратно сам не уедешь.
Как не оценить шутку?
Весной получил я командировку в Орджоникидзе, в теперешний Владикавказ.
Местных «звезд пера и кисти», почетных граждан богатый колхоз пригласил на майские дни в горы. Понятно, благожелатели прихватили с собой и московского гостя.
Ох, нелегкие оказались горы!
Крепчайшую араку я пил рог за рогом, не желая срамить столицу… Когда еле живой добрался до гостиницы, и к утру отдышался, осенила идея. По Военно-Грузинской дороге до Тбилиси — рукой подать. Зачем откладывать? Вчера мог сдохнуть от перепоя.
Автобус без приключений одолел дистанцию. На стоянке его ждали шоферы. Законные шоферы и леваки. Возникшего рядом, наверное, вольного стрелка я спросил: «До улицы Павлова довезешь?».
— Какой номер дома?
— Тридцать пятый.
— Три пятьдесят дашь?
Первая тбилисская шутка согрела. Поехали!
Шутник осилил маршрут минуты за три. Молодец. Но за юмор тоже нужно платить. Пятерку вольный стрелок взял, глядя в сторону. Презренный металл! Что здесь рассматривать знатному дворянину? Но я все же критик, да еще театральный. Понял, что прием отработан по Станиславскому. Рассмеялся.
Повезло: Чабуа оказался дома. На диванчике у окна сидел тихий белый ангел. Марья Михайловна. Не успел я познакомиться с Абреком Бараташвили — тоже бывшим сидельцем, как тот, не прощаясь, испарился. Вернулся, может, через часок. Не один, а с бараньей ногой и набитой сумкой. Воля гостя — закон, но я подумал, что нынче вечером поход в театр Руставели откладывается.
Между прочим, я с улыбкой поведал, как довез меня к дому на улице Павлова шутник-шофер. Чабуа вспыхнул от гнева: он не грузин! Вах-вах-вах…
Воля гостя — закон, завтра пробил час, мы отправились в серные бани. Почему попали на ипподром, под угрозой расстрела не вспомню. На второй, третий день в глазах запестрело. И еще через год, через три и пять, во время любой из поездок в Грузию ослепляла радуга.
Тархан-Моурави, Мераб Бердзенишвили, Резо Чхеидзе, Коба Гурули (отчеканенный им портрет и сейчас на стене, ласкает душу), Юра Чачхиани, Нодар Думбадзе, Тенгиз Буачидзе, Арчил Сулакаури, Джондо Джавахишвили, Гурам Асатиани, Отар Нодия, Отар Иоселиани, Резо Сесиашвили, Русико, Тамрико, Кира, Софико…
Господи, прости за имена, которых не назвал. И за другие, — которых не ведал.
Еще штришок из копилки.
Долго пробыв в журнале «Мерани», потом в издательстве, я вышел на проспект Руставели. Дружок (армянин), с которым я пересекся в Майкудуке, обещал ждать меня дома, пока не развяжусь с литзаботами. Толково разъяснял, как надо к нему добираться. Направо, налево, опять направо, опять… Проходя мимо подвальчика, где торговали горячими пирожками, я вдруг усомнился в своей памяти. Неужто пропил?
Напротив дверей подвальчика остановилась машина. Из нее вышел некто солидный. Без галстука, но отглаженный. Я рискнул уточнить верный путь.
— Сначала направо, налево, опять направо… Подожди две минуты.
Из подвальчика Отглаженный вышел с пакетами. Приказал: садись!.. Налево, направо, опять и т.д. Дорога заняла, может, и семь минут. Я потянулся к бумажнику. Благожелатель брезгливо поднял руку: «Нет!»…
Выбираясь из машины, я еще раз взглянул на профиль Хозяина. Чабуа признал бы в нем грузина. Мадлобт! («Спасибо!»)
Прощаясь после первого приезда, я хотел молча чокнуться. Стометровые тосты с вечера до утра позади, ораторы славили землю и море, и все, что движется на планете и в космосе. Поднял бокал. Но Чабуа насупился.
— Так скажи что-нибудь!
— Мадлобт!
— Прости меня.
— За что?
— В Москве я кинул тебе мелочь, потому что видел — ты грустишь. Решил, что надо тебя немного развеять…
Иные сегодня брезгливо отвергнут эту байку. Миф! Легенда! Испеклась твоя старая Грузия. Кончилась ваша эпоха.
Пожалуй. Но еще вопрос, что покрепче: наш мир или ваша реальность. У Чжоу-Энь-Лая (подскажу вьюношам: серьезный босс эпохи Мао-Цзе-Дуна) спросили: как он оценивает плоды Великой Французской революции? Мудрейший ответил: подводить итоги еще рановато…
А теперь про печальный визит. В Москву Чабуа сопровождали друзья. Диагноз: рак горла. Знаменитый хирург Бураковский, уроженец Тбилиси, обещал взять под опеку и совершить невозможное. Поднявшись на этаж, где в коридоре сидели перенесшие операцию, и увидев врезанные в шею стальные трубки, головы, опущенные на грудь, статный красавец онемел. Налево, кругом! Чтобы он, Амирэджиби, вот так… Лучше смерть!
Родичи и друзья в ногах перед ним валялись. Упрашивали, настаивали. Курить — ни понюшки. Пить — ни капли. Говорить — ни слова.
Возвратившись в Тбилиси, болезный дымил вволю, пил — по норме застолья, ведро на брата (правда, ел всегда мало). Как неизменный тамада толкал речуги…
Я был бы счастлив отметить, что медицина издавна умела приврать, и сейчас дала слабину — однако голос Чабуа становился глуше и глуше. И пришел треклятый час, когда властные покровители заставили отправиться в Бонн к маститым хирургам. Сейчас Чабуа обречен водить перышком по бумаге, а Тамрико — пересказывать нацарапанное телефонным собеседникам.
Закончу этот минорный сюжет мажорно.
Если Чабуа почти сорок лет одолевал беспощадного врага, значит, тысячелетний род одарил его резервами фантастическими. Без них не вышел бы в свет и «Дата Туташхиа».
При поддержке ценителей и отважных поклонников абраг «Дата» пробился в журнал «Цискари». Успех зачеркнул все оговорки, разломал все преграды.
На одном из банкетов — в Батуми? — Владимир Солоухин оказал милость соседу. «Ладно, Чабуа, переведу я тебя…».
<…> Отар Нодия, руководитель Коллегии по литературным связям Союза писателей, которому Шеварднадзе, как судачили, отвалил миллион на поддержку грузинской литературы, усадил гвардию сотрудников за подстрочник романа.
Вскоре Чабуа привез мне домой четыре внушительных папки. С радостной вестью: «Солоухин пообещал!».
— Через мой труп, — ответил я хмуро.
…Дружба народов имела в наших издательствах привкус пикантности. Пирожное многослойное — «Наполеон».
Некий тихий еврей годами переводил славного узбека. Москва, конечно, печатала, пестуя культуру национальных кадров. И вдруг! Узбек получил премию! Если склероз не подводит — Сталинскую!
Журналы республики кинулись лауреату в ноги: осчастливь, драгоценный. Дай стихи или прозу. Басни. Что-нибудь. Но бедолага никак не мог отыскать свои портфели и папки. Куда запропастились? Как на грех, тишайший еврей по-узбекски еле балакал…
Если бы «Дата» в Москве прошел бесшумно, Солоухину никто не предъявил бы претензий: надо же на хлебушко зарабатывать. К тому же знатоки ведали: Володя на пустяки не разменивается. Своим «негритяночкам» дает жить. Но ежели к «Дате» неожиданно привалит удача, знатоки непременно воскликнут: ай да Володя, ай да …сынок! Из чего хочешь слепит конфетку. И к слову, между прочим. С любых изданий — переизданий, на какой угодно язык переводчику вынь и положь треть гонорара. Считать не разучился, друг сердечный?
Чабуа малость сник. Призадумался. В самом деле, что делать?
Два дня, не разгибаясь, сидел я над подстрочником.
<…> Прошло не так мало времени: четыре папки! Но Чабуа дождался, полагаю, большой награды. В руках я держал не подстрочник, а роман, отредактированный Инной Борисовой. В комплиментах моих Инна Петровна, уверен, не нуждается. Заслуг перед отечественной прозой и самому мастеру едва ли сосчитать.
К горькому сожалению, Твардовскому капитанский мостик «Нового мира» уже пришлось покинуть. Валерий Косолапов превосходно сознавал, что продержится он на всех ветрах недолго. На трехминутном приеме я ему задал вопрос: старому абрагу в «Новом мире» не светит дождаться воли?
Ответ был честный. Щедринский: «Годить надо!».
Долго годить не пришлось. Временный уступил место вроде бы постоянному. Располневший, отяжелевший Сергей Наровчатов, которого я помнил стройным, в военной форме, тоже не опустился до обмана.
Взял я четыре папки и принес их в «Дружбу народов».
Знаю, что вскоре состоялся долгий разговор Сергея Баруздина с Эдуардом Шеварднадзе — тогдашним секретарем ЦК компартии Грузии…
<…> «Дата» добрался до русской воли… Издательства стали печатать его без оглядки. Зарубежные вслед за отечественными. Затем появился семисерийный фильм Г. Лордкипанидзе и
Г. Габескирия «Берега», в котором роль «Даты» исполнил покоривший старых и малых О. Мегвинетухуцеси.
Когда-то я выяснил, что к грузинским «Берегам» склонили головы стран шестьдесят-семьдесят. Сколько добавилось с той поры, не ведаю. Да это не очень существенно. Факт бесспорен: «Дата» — творческий пик Амирэджиби. Вершина грузинской прозы.
<…>13 мая 1991 года Бесик Уригашвили сообщил из Тбилиси (название газеты я легкомысленно отрезал): «В 2 часа ночи 12 мая милицией была взята штурмом штаб-квартира кандидата в президенты Грузии профессора Валериана Адвадзе».
Ниже сообщается, что в группе, оказавшей сопротивление представителям МВД республики, состояли кинорежиссер Реваз Чхеидзе, писатель Чабуа Амирэджиби, редактор журнала «Литературная Грузия» Роман Миминошвили и некоторые другие. «Среди них есть пострадавшие, сильно избит Амирэджиби, у профессора Гурама Коранашвили сломана рука. Есть пострадавшие и среди штурмовавших».
Привет, кирюхи. Значит, весной 91-го в Тбилиси дошел черед до профессора, писателей, до автора «Даты». Заодно прими и летний привет из Москвы. На этот раз название газеты не отрезал. «Аргументы и факты», июль, № 25.
Беседа корреспондента со Звиадом Гамсахурдиа озаглавлена: «Мой идеал — генерал де Голль». Большая беседа. Выбираю из нее отрывки.
Корр.: «Вы представитель известной семьи интеллигентов, но именно в среде интеллигенции вы имеете больше всего противников…».
З.Г.: «Вот опять дезинформация, которую распространяет Центр при помощи наших местных предателей! <…>. Они хотели попасть в правительство и в парламент, но народ их не избрал. Разве в этом моя вина? Сейчас они озлоблены, день и ночь клевещут на нашу страну, на нашу власть, используя разные «голоса». Вот эти несколько интеллигентов, которых можно перечислить: Николай Чавчавадзе, Чабуа Амирэджиби и т.д. Народ им не доверяет, они были при коммунистическом режиме, имели привилегии, за что — тоже известно <…>».
Константин, отец Звиада, вознесенный Сталиным за «Десницу великого мастера», «Давида Строителя» и другие, не хуже рассчитанные творения, во фрондерской молодости своей глубоко почитал Ираклия, отца Чабуа. Но теперь у гордеца Звиада нашлись причины ненавидеть легендарного беглеца. <…>. Прочитав беседу в «АиФ», я поскучнел. Арест Чабуа был бы президенту крайне невыгоден. Но амбиции… В Москву доходили слухи, что в Тбилиси теперь убирают кого угодно и кто угодно, по дешевке. За смешную цену.
Между тем приближалось 18 ноября. Шутки шутками, а уже семь десяточков. При разговоре с общим приятелем возникла шальная мысль: «Не слетать ли на юбилей?». Полетели. Проспект Руставели был разгромлен. Удалось, однако, добыть номер в гостинице «Тбилиси». Поделили его с тогдашним шефом журнала «Дружба народов» Александром Руденко. У добрых знакомых глаза на лоб полезли: юбилей? Чабуа?
Хвала старой Грузии! Не знаю, сколько женщин пекло и жарило, но назавтра в Доме политпросвещения (!) состоялся банкет, на котором красовался весь род Амирэджиби: старшие, младшие, дети, внуки.
Не знаю, когда прилетел в Тбилиси Евгений Евтушенко. После банкета теснили друг друга в набитой машине.
92-й год. Мог ли Ираклий, старший сын Чабуа, самый высокий, красивый и хлопот доставлявший больше, чем все его родичи, не принять участия в абхазской баталии? Традиции древнего рода, сынок беглеца… Однажды приехал на фронт с группой журналистов. Среди них Прекрасная Дама. Перестрелка. Пишущая братия — в кювет. Но князь Ираклий не позволил себе слабину. Не нырнул в грязь на глазах Всемирной прессы и Прекрасной Дамы. Гордо шествовал под прицелом снайпера.
Из кювета засняли прогулку. Кадры показали в Тбилиси. Чабуа крикнул из зала: «Ложись!». Сын приказа не услышал.
О втором романе, напечатанном в «Знамени», писать вряд ли нужно. «Новый мир» напечатал мою статью — также как о первом — «дружбонародном». О третьем романе мне писать рано. Вышел только по-грузински. «Георгий Блистательный». Эпиграф: «Пришел, боролся, остался».
Держись, Чабуа. «Пришел, боролся, остался».
Об авторе