Монтень бы одобрил

В книге «Вот жизнь моя. Фейсбучный роман» главный редактор «Знамени» Сергей Чупринин сложил время из того, что было

Эту стену веками долбят ученые разных направлений, но пробить ее чаще всего удается писателям, оставляющим портреты своего времени, на которых сохраняются самые важные его черты. У каждого — своя манера, свои краски, свой жанр. Один из самых трудоемких использует Сергей Иванович Чупринин. Сначала он практически в одиночку систематизировал и классифицировал больше 10 тысяч пишущих на русском языке. «Русская литература сегодня (Большой путеводитель, Зарубежье, Новый путеводитель)», выходившие с 2003 по 2009 год, оторопелые рецензенты разобрали, а кто и перемыл, по косточкам. Помимо уважительных восторгов, было и много недоумений: кому важно, что написал бездарный N из города NN, с какой стати в ранг писателя возводится Оксана Робски, а Битов и Маканин не упоминаются вовсе? Сергей Иванович ленился объясняться с критиками за очевидностью ответа — мол, больших в любой энциклопедии найти можно, а малых сих — только в моей.

Эта энциклопедическая предрасположенность проявилась и в его свежеизданной книге «Вот жизнь моя. Фейсбучный роман» (М.: РИПОЛ классик, 2015). Но главное в ней — не талант архивариуса, а литературный дар и сочувствие к своему времени: уходят его реалии, типы, забываются его мечты и драмы. То, что в «Путеводителях» пришпиливалось булавкой литературоведа, в этой книге искрится жизнью, юмором, держится интонацией. В предисловии Чупринин пишет: «Нечаянно, комментируя в Фейсбуке чей-то пост, рассказал одну историю из тех, что называю «подблюдными», поскольку все они уже были опробованы в дружеском застолье… Дальше они сами стали выниматься из памяти, выстраиваясь в сюжет, каким я и осознаю свою жизнь — единственную, другой не будет».

И, надо сказать, выстроенные в сюжет жизни, они сильно выигрывают по сравнению с Фейсбуком, где осмысленному тексту легко потеряться в ворохе бессмысленных выкриков и пустых комментариев. Именно книга делает наглядным движение от ранних 70-х, когда цитаты из Энгельса расцениваются как дерзкий выпад против системы, до начала 90-х, обрушивших мир.

Это движение времени расцвечено массой анекдотов (в старинном значении слова) — и даже постепенное убывание их числа говорит о крахе прежней жизни. Если раньше начальники, в том числе литературные, сидели на своих местах так долго, что успевали обрасти целой мифологией, то в калейдоскопе новых времен граждане не успевали запомнить даже имени очередного босса. Поэтому так важно, что Чупринин сумел собрать гербарий из мимолетностей этих лет. В своей неспешной, почти академической манере он рапортует о встрече с необычным человеком, явлением, словом. Он умеет встать в ту точку, с которой персонаж лучше всего виден. Рассказывая, например, про дебют Проханова в «Литгазете», Чупринин вспоминает, как принес Чаковскому, тогдашнему главному редактору, статью, заказанную «молодому и многообещающему писателю», который никогда не забывает повесить на лацкан пиджака ордена за Афганистан и Никарагуа.

«Чаковский прочел, пыхнул сигарой: «Годится, пусть только вставит два-три советских слова». Возвращаюсь и говорю Александру Андреевичу, что Чак требует два-три советских слова. «Ну надо же когда-нибудь начинать…» — молвил Александр Андреевич и вставил не два, не три, а четыре слова: романтизм «революционный», созидание «социалистическое», народ «советский», а планы «ленинские».

Прелесть книги — во вкусе и чувстве меры, в добродушных шутках, иронических наблюдениях, никогда не срывающихся в злость и издевку. Точнее, ситуации сами по себе бывают столь красноречивыми, что автору хватает такта и вкуса не нажимать словами. Ведь книга Чупринина не только про свой круг, но и для своего круга — вне зависимости от возраста входящих в него. В каждом поколении есть жертвы страстной любви к литературе. «Читать меня, эгоцентриста, стоит только литературоцентристам. Погодой, природой, политикой, женщинами, мало ли чем еще, я, конечно, интересуюсь. Но прав, прав Самойлов — без остроты». Зато про все это — природу, политику, женщин — говорится с тем остроумием, которое не торчит удачным словцом, а разлито по тексту в той пропорции, что делает его нескучным на всем протяжении: «Войдя в свой полулюкс после очередной встречи с молодыми дарованиями, услышал в трубочке знакомое про не желаете ли с девочками. «Нет, — говорю, — спасибо». «Ну и зря, — прозвучало мне в ответ. — У нас как раз сегодня скидочки неплохие».

Без всяких скидочек — увлекательное и полезное для души и истории чтение. Монтень бы одобрил.