Два Искандера

Один из них предоставил нам свои новые стихи

Двадцать лет назад все население Абхазии делилось на две неравные части — но нет, не по национальному признаку, а по отношению к одному литературному феномену по имени Фазиль Искандер. Большую часть составляли те, кто его обожал и готов...

Двадцать лет назад все население Абхазии делилось на две неравные части — но нет, не по национальному признаку, а по отношению к одному литературному феномену по имени Фазиль Искандер. Большую часть составляли те, кто его обожал и готов был носить на руках (не феномен, конечно, а самого Фазиля), меньшую — те, кто не простил ему индурцев и даже Мухуса вместо, как правильно, Сухуми — словом, люди, лишенные чувства юмора и хотя бы крупицы самоиронии.

Это все я увидел на грандиозных и, увы, последних Днях советской литературы в Абхазии, где были, что называется, все: Окуджава, Айтматов, Межиров, Евтушенко, Амирэджиби, Сулейменов, Вознесенский, Битов, Чаклайс, Чухонцев, Юрий Кузнецов… Ну и, разумеется, Искандер. Хотя его-то как раз могло не быть. Не раз во время избыточных и витиеватых, как грузинский алфавит, пиров или за чашечкой кофе по-восточному на тогда еще не выщербленной снарядами сухумской набережной он восклицал: «Зачем я приехал?! У меня здесь все умерли…».

Такого Искандера — мрачного и погруженного в себя — я тогда увидел впервые. Но, впрочем, и в Сухуми, в компании Окуджавы, с которым дружил, Чухонцева, Рейна, он порой забывался и становился тем искрометным, остроумным, раскатисто смеющимся Фазилем, каким, всегда казалось, не может не быть автор «Сандро из Чегема» (безусловно, классического романа ХХ века).

Но, возможно, блистательная проза Искандера, которую нельзя представить без победительной иронии и самоиронии, все же недостаточна (!) для выражения каких-то оттенков чувств и ипостасей личности этого писателя. Не зря же он пишет стихи. И, когда я их читаю, чаще вспоминаю того «сухумского» Фазиля, который восклицал «Зачем я сюда приехал?!», а не того, кто лучился глазами, как украденный Рейном для наших полуночных посиделок коньяк с пиршественного стола.

…Пожалуй, в стихах Искандера больше восточного, даже персидского, чем в его прозе. Видна склонность к прямому высказыванию, афористичности: «Смущенный хам — такое зрелище,/Никто на свете не узрел еще!». И в то же время — вот, песенное начало: «Но повторяешь себе непреклонно:/Как я в глаза его буду смотреть?». Хотя и игра словами, и вкус к парадоксу, как в его прозе, тоже налицо: «Коль не сойдешь с ума на пятом…/Сходи на пятом! Твой этаж…».

Процитированные стихи Фазиль Абдулович пишет сейчас, когда ему уже под восемьдесят. Это тридцатилетнего Пушкина «лета к суровой прозе» клонили…

А вообще, феномен «двужильных» прозаиков-поэтов (или поэтов-прозаиков) в русской литературе — предмет особого разговора. Тут и Лермонтова надо вспомнить, и Бунина, и Набокова, и Пастернака… Вот и без Искандера не обойтись.

P.S. Публикуем предоставленные «Свободному пространству» новые стихи Фазиля Искандера.

Фазиль Искандер

«Как я в глаза его буду смотреть»

Мама

Какие детские заботыЯ вспоминать под старость волен?Бывало, мать, придя с работы,Догадывалась, что я болен.

Она склонялась и немела,Понять пытаясь, что случилось.Лицо у мамы каменело,А мне вдруг легче становилось.

Невысказанная словамиМне открывается картина,Где сострадание у мамыСильней, чем боль больного сына.

Стон и молитва

Вопрос, неведомый дотоле,Возник, неясностью коря,Зачем мы все во время болиКряхтим и стонем? Может, зря?

Не зря! Да и не в этом дело!Стон — это форточка тюрьмы,Избыток боли, голос тела,Со стоном выдыхаем мы.

Больной, однажды безуспешноЯ перестал стонать. И вот — Боль не усилилась, конечно,Но стал сильней болезни гнет.В тот час, годами отдаленный,Я понял в несколько минут,Что нам болезненные стоныТерпенье к боли придают.

Теперь я утверждаю смело:Что стон? Доступная уму Мычащая молитва тела,Бог разберется, что к чему.

Но надо знать, тая тревогуИли задумавшись в тиши:Молитва — обращенный к БогуЧленораздельный стон души.

Воспоминанье

Вбежала в лифт! Свежа, прекрасна! Остолбененье! Немота!Но до чего огнеопаснаВ пространстве узком красота!

Ты с ней готов лететь до крыши!Но тут слегка не повезло:Тебе пониже, ей повыше,Иначе быть и не могло!

Еще не скоро верхотура,Еще этаж очередной,И неподвижная фигураВнутри подвижности самой.Невероятные минуты!Невероятны отчего?В уюте замкнутой каюты — Не происходит ничего!

Ты цепенеешь с нею рядом,И длится, длится эта блажь.Коль не сойдешь с ума на пятом…Сходи на пятом! Твой этаж…

Как я в глаза его буду смотретьЖенщина эта отдаться готова.Что ей возлюбленный? Церковь, мечеть?Но вспоминается снова и снова:Как я в глаза его буду смотреть?

Кто ему в помощь? Ни пеший, ни конный.Руку протянешь — твоя она впредь.Но повторяешь себе непреклонно:Как я в глаза его буду смотреть?

Рви ее с ветки, как гроздь винограда!Только в объятьях, успев присмиреть,Скажет: «Не надо…» в значении «Надо…».Как я в глаза его буду смотреть?

Жить невозможно, душой обнаружасьНаполовину, даже на треть,Не испытав предварительный ужас:Как я в глаза его буду смотреть?

Там, где о людях тревожатся люди,Не возникает ни палка, ни плеть.Вот она высшая правда по сути:Как я в глаза его буду смотреть.

Хам

Чернь, начинавшая, как скот,До хамства довела свой род.Где хаму старому раздолье,Там и хаменок хамоват.Я хама с криками «Назад!!!»Хочу сквозь бурелом и гать,Как некогда скотину с поля,В загоны рабства отогнать.И там, кивнув ему на кнут,Поставить хама под хомут.Он преклоненье пред рассудкомСчитает старым предрассудком.Хомут и кнут ему не довод,Но нахамить излишний повод.Где жить в условиях щадящих?Найди вагон для нехамящих!А что, если проявим прыть,Чтоб хама вдруг перехамить?

Смущенный хам — такое зрелище,Никто на свете не узрел еще!