Исполнитель собственной жизни

22 мая Никите Богословскому исполнилось бы 95 лет

Если бы ему предложили написать автобиографию или, к примеру, роман собственной жизни, то разных скучных слов вроде «Предисловия» вы бы в ней не нашли. Ни за какие награды не смог бы он, «серьезно и обстоятельно» отображая «основные вехи»...

Если бы ему предложили написать автобиографию или, к примеру, роман собственной жизни, то разных скучных слов вроде «Предисловия» вы бы в ней не нашли.

Ни за какие награды не смог бы он, «серьезно и обстоятельно» отображая «основные вехи» и отмечая «главные этапы становления и развития творческого пути», закончить этот свой труд. Все, от чего веяло «Масштабностью», «Серьезностью» и «Перспективой», выводило его из себя, вызывало раздражение и желание убежать и исчезнуть.

Даже заполняя «серьезные» документы, он умудрялся вставлять в них разные значки, крючки и закорючки и портить анкетные бланки, обозначая себя то «Дитем», то «Террористом», то «Весьма приличным господином».

Чиновники, информированные о проделках Богословского, уныло и кисло улыбались, предлагая переписать бумажку заново, «как положено», и выдавали новый бланк.

Богословский не любил их. Зло высмеивал и открыто презирал, общаясь в случаях крайней необходимости.

Во время исполнения государственного гимна Богословский ронял «вдруг» что-то и, чертыхаясь, лазил под стульями, разыскивая упавший предмет. Или, становясь на одно колено, долго и старательно завязывал шнурок на ботинке красивым бантиком.

Внешне он был обаятельным и, несмотря на невысокий рост, весьма привлекательным мужчиной. Одевался очень хорошо — дорого и стильно. Особое место в облике Богословского занимали очки — образец оптического дизайна и изящества, вызывая острую зависть сограждан. А Богословский приобретал их у Жана и Наташи, своих французских друзей, держащих в Париже прелестный магазин оптики.

Вообще с Францией у Богословского связана вся жизнь. Родившись в Петербурге, в небогатой дворянской семье, говорить он начал по-французски, что впоследствии не помешало ему блестяще овладеть и родным русским. Через сорок лет он станет президентом общества «СССР — Франция». Десятки раз побывает он в своей любимой Франции, обретя там друзей и товарищей: ярких, умных, талантливых…

С Мишелем Леграном он играл на рояле в четыре руки. Франсис Лемарк и Филипп Жерар были его соавторами по песням. С Жаном Габеном шатался по парижским кафе. Великолепная Жанна Моро была, кажется, его любовницей. Мирей Матье он неизменно хвалил за красивую прическу, и только. Восхищался Далидой и Мишель Мерсье. А с Жаном Марэ чинно прогуливался по садам и паркам прекрасного Парижа…

Но больше всего он любил Ив Монтана. Их бурные московские загулы долго и неодобрительно обсуждались столичной тусовкой — осторожной, злой и завистливой.

«Баловень судьбы», «Король розыгрышей», «Кумир Москвы» — он с иронией воспринимал эти «бренды», так как не был тщеславен и к своей «известности» относился с большим сомнением. Совершенно независимый от общепринятых норм и стереотипов, он, ничуть не стесняясь, говорил, что «жизнь страны его особенно не интересует». Интересная работа, новые идеи, новые друзья и собственное благополучие — вот, примерно, то, что по-настоящему занимало его мысли.

Он не был диссидентом, но диссиденты ходили к нему в гости, говорили на диссидентские темы, пели диссидентские песни. Он никогда не был «невыездным», но, возвращаясь из-за границы, чемоданами вез «запрещенную» литературу — его не проверяли.

Он жил легко и весело, красиво и эпатажно, богато и ярко, попирая все нормы серого бытия и здравого житейского смысла. Он один — автор, режиссер и исполнитель собственной жизни.

Он — один.

О нем, о моей любви к нему, о его любви ко мне я написала книгу «Я люблю тебя, Алка…», которая будет представлена на вечере в Доме композиторов 22 мая, в день его 95-летия. А сегодня «Новая газета» публикует последнюю, оставшуюся неоконченной статью Никиты Богословского.