Оригинал материала
«Судьбы перемещенное лицо…»
Умер поэт Лев Лосев
Дебютировав в 37 лет, в возрасте, что для других поэтов стал роковым, Лосев избежал свойственного юным дарованиям «страха влияния». Он не знал его потому, что считал влияние культурой, ценил преемственность и не видел греха в книжной...
Дебютировав в 37 лет, в возрасте, что для других поэтов стал роковым, Лосев избежал свойственного юным дарованиям «страха влияния». Он не знал его потому, что считал влияние культурой, ценил преемственность и не видел греха в книжной поэзии. Среди чужих слов его музе было так же вольготно, как другим среди облаков и березок. Войдя в поэзию без скандала и по своим правилам, Лосев сразу начал со взрослых стихов и оказался ни на кого не похожим, включая — сознательный выбор! — Бродского.
Друзья и современники, они смотрели на мир одинаково, но писали о нем по-разному. Играя в классиков, Лосев отводил себе место Вяземского при Пушкине. Просвещенный консерватор, строгий наблюдатель нравов, немного стародум, в равной мере наделенный тонким юмором, ироничной проницательностью и скептической любовью к родине. На последней необходимо настоять, потому что Лосев был отнюдь не безразличен к политике. Разделяя взгляды вермонтского соседа, он, как и Солженицын, мечтал увидеть Россию «обустроенной» по новоанглийской мерке: локальная, добрососедская демократия, а главное — чтобы хоть что-нибудь росло.
Идеал Лосева без зависти пропускал романтический XIX век, не говоря уже об истерическом ХХ, чтобы найти себе образец в ясном небе Просвещения. Законы меняют людей, остроумие оправдывает стихи, и каждый возделывает свой садик.
У Лосевых он был полон цветов и съедобной зелени. Однажды за ней пришел перебравшийся через ручей медведь, но и он не разрушил идиллии. Составленная из умных книг и верных друзей, жизнь Лосева была красивой и достойной. Стихи в ней занимали только свое место, но читал он их всегда стоя.
Александр Генис,
Он говорил: «А это базилик».И с грядки на английскую тарелку — румяную редиску, лука стрелку,и пес вихлялся, высунув язык.Он по-простому звал меня — Алеха.«Давай еще, по-русски, под пейзаж».Нам стало хорошо. Нам стало плохо.Залив был Финский. Это значит наш.
О, родина, с великой буквы Р,вернее, С, вернее, Еръ несносный,бессменный воздух наш орденоносныйи почва — инвалид и кавалер.Простые имена — Упырь, Редедя,союз чека, быка и мужика,лес имени товарища Медведя,луг имени товарища Жука.
В Сибири ястреб уронил слезу.В Москве взошла на кафедру былинка.Ругнулись сверху. Пукнули внизу.Задребезжал фарфор, и вышел Глинка.Конь-Пушкин, закусивший удила,сей китоврас, восславивший свободу.Давали воблу — тысяча народу.Давали «Сильву». Дуська не дала.
И родина пошла в тартарары.Теперь там холод, грязь и комары.Пес умер, да и друг уже не тот.В дом кто-то новый въехал торопливо.И ничего, конечно, не растетНа грядке возле бывшего залива.
…в «Костре» работал. В этом тусклом месте,вдали от гонки и передовиц,я встретил сто, а может быть, и двестипрозрачных юношей, невзрачнейших девиц.Простуженно протискиваясь в дверь,они, не без нахального кокетства,мне говорили: «Вот вам пара текстов».Я в их глазах редактор был и зверь.Прикрытые немыслимым рваньем,они о тексте, как учил их Лотман,судили как о чем-то очень плотном,как о бетоне с арматурой в нем.Все это были рыбки на мехубессмыслицы, помноженной на вялость,но мне порою эту чепухуи вправду напечатать удавалось.
Стоял мороз. В Таврическом садузакат был желт и снег под ним был розов.О чем они болтали на ходу,подслушивал недремлющий Морозов,тот самый, Павлик, сотворивший зло.С фанерного портрета пионераот холода оттрескалась фанера,но было им тепло.И время шло.И подходило первое число.И секретарь выписывал червонец.И время шло, ни с кем не церемонясь,и всех оно по кочкам разнесло.Те в лагерном бараке чифирят,те в Бронксе с тараканами воюют,те в психбольнице кычат и кукуют,и с обшлага сгоняют чертенят.
Дурные рифмы. Краденые шутки.Накушались. Спасибо. Как бобышевелятся холодные в желудке.
Смеркается. Пора домой. Журналмосковский, что ли, взять как веронал.Там олух размечтался о былом,когда ходили наши напроломи сокрушали нечисть помелом,а эмигранта отдаленный предокдеревню одарял полуведром.Крути, как хочешь, русский палиндромбарин и раб, читай хоть так, хоть эдак,не может раб существовать без бар.Сегодня стороной обходим бар…Там хорошо. Там стелется, слоист,сигарный дым. Но там сидит славист.Опасно. До того опять допьюсь,что перед ним начну метать свой бисери от коллеги я опять добьюсь,чтоб он опять в ответ мне пошлость…«Ирония не нужно казаку,you sure could use some domestication,недаром в вашем русском языкутакого слова нет — sophistication»*.Есть слово «истина». Есть слово «воля».Есть из трех букв — «уют». И «хамство» есть.Как хорошо в ночи без алкоголяслова, что невозможно перевесть,бредя, пространству бормотать пустому.На слове «падло» мы подходим к дому.
Дверь за собой плотней прикрыть, дабыв дом не прокрались духи перекрестков.В разношенные шлепанцы стопывставляй, поэт, пять скрюченных отростков.Еще проверь цепочку на двери.Приветом обменяйся с Пенелопой.Вздохни. В глубины логова прошлепай.И свет включи. И вздрогни. И замри…А это что еще такое?
А это — зеркало, такое стеклецо,чтоб увидать со щеткой за щекоюсудьбы перемещенное лицо.
«Извини, что украла», — говорю я воровке.«Обязуюсь не говорить о веревке», — говорю палачу.Вот, подванивая, низколобая проблядьКанта мне комментирует и Нагорнуюпроповедь.Я молчу.
Чтоб взамен этой ржави, полей в клопоморевновь бы Волга катилась в Каспийское море,вновь бы лошади ели овес,чтоб над родиной облако славы лучилось,чтоб хоть что-нибудь вышло бы, получилось.А язык не отсохнет авось.
1985—1987 * * *
«Понимаю — ярмо, голодуха,тыщу лет демократии нет,но худого российского духане терплю», — говорил мне поэт.«Эти дождички, эти березы,эти охи по части могил», — и поэт с выраженьем угрозысвои тонкие губы кривил.И еще он сказал, распаляясь:«Не люблю этих пьяных ночей,покаянную искренность пьяниц,достоевский надрыв стукачей,эту водочку, эти грибочки,этих девочек, эти грешкии под утро заместо примочкиводянистые Блока стишки;наших бардов картонные копьяи актерскую их хрипоту,наших ямбов пустых плоскостопьеи хореев худых хромоту;оскорбительны наши святыни,все рассчитаны на дурака,и живительной чистой латынимимо нас протекала река.Вот уж правда — страна негодяев:и клозета приличного нет», — сумасшедший, почти как Чаадаев,так внезапно закончил поэт.Но гибчайшею русскою речьючто-то главное он огибали глядел, словно прямо в заречье,где архангел с трубой погибал.
С.К.
И наконец остановка «Кладбище».Нищий, надувшийся, словно клопище,в куртке-москвичке сидит у ворот.Денег даю ему — он не берет.
Как же, твержу, мне поставлен в аллейкепамятник в виде стола и скамейки,с кружкой, поллитрой, вкрутую яйцом,следом за дедом моим и отцом.
Слушай, мы оба с тобой обнищали,оба вернуться сюда обещали,ты уж по списку проверь, я же ваш,ты уж, пожалуйста, ты уж уважь.
Нет, говорит, тебе места в аллейке,нету оградки, бетонной бадейки,фото в овале, сирени куста,столбика нету и нету креста.
Словно я мистер какой-нибудь Твистер,не подпускает на пушечный выстрел,под козырек, издеваясь, берет,что ни даю — ничего не берет.
- you sure could use some domestication — «уж вам бы пошло на пользу малость дрессировки» (англ.).
** sophistication — очень приблизительно: «изысканность» (англ.).
Справка
Лев Лосев родился в 1937 году в Ленинграде, эмигрировал в Соединенные Штаты в 1976 году. За границей выпустил несколько книг стихов, опубликовал исследования о «Слове о полку Игореве», о творчестве Чехова, Ахматовой, Солженицына, Бродского, с которым он тесно дружил. Почти тридцать лет он преподавал русскую литературу в престижном Дартмутском колледже, штат Нью-Гемпшир.