Чужие продукты как свои, свои граждане как чужие Мой внучок пожил за границей, приехал и утром заявляет: «Ой, у тебя зубная паста просрочена». Упрек услышала моя гостья Эльвира Горюхина и среагировала по-сибирски: «Ити иху мать, а?» Я с...

Чужие продукты как свои, свои граждане как чужие

М

ой внучок пожил за границей, приехал и утром заявляет: «Ой, у тебя зубная паста просрочена». Упрек услышала моя гостья Эльвира Горюхина и среагировала по-сибирски: «Ити иху мать, а?» Я с ней согласилась.

Зачем Хакамаде понадобился плакат, где она с сигаретой в длинном мундштуке? Ну стильная, а зачем город завешивать? На Тверской жду троллейбуса и слушаю двух бабушек: «Ишь, Кахамада курить». — «Она в нашем дворе живет. Хотела 22 дерева срубить, чтоб свою машину ставить, народ не дал. А то в парике приехала, на лбу челка, сзади до попы». — «Да... Верно говорять, криминальная Россия...»

Как-то в бессонницу слушала, как на «Эхе Москвы» бьется в истерике известный думский оратель: «Америка на волоске висит! А мы полмира могли бы купить! У нас золота лежит на два миллиарда, травленого, очистить и всех купить!» Ведущий — классный шут Александр Лаэртский (псевдоним, наверное, все равно что Гамлетский, Горацский, жаль, что в отпуск ушел на полгода) — подначивает: «Из вас энергетика прет! А общаться приходится с дохлыми». Гость: «Мне легче было при коммунизме. Я понимал, они — тупик человечества. И заряжался от них. А сейчас, где враг? Бить некого!» — «А папу Зю?» — «Да ну, как увижу его красное лицо... Их осталось тысяч сто, они вымирают... (Заводится.) А меня хотели снять с выборов из-за машины, стояла под окном, я о ней забыл! А на дебаты со мной не идут, боятся!» «Ну я бы тоже не вышел с Синатрой на одну сцену петь, — возражает Лаэртский и меняет тему. — От нас все требуют долги. Да они сами нам должны! Я скажу: Джон, быстро триста гринов привези, а то отрежу все, что торчит!» Гость: «А хакеры могут развернуть ракеты на них. Проснемся утром — Америки нет и пол-Европы нет!» — «А вот Гитлер потребовал, чтобы немки рожали...» — «И наше правительство пусть потребует, чтобы все женщины находились в состоянии беременности! Не требует! Кто живет в центре, не хотят рожать! А в Капотне рожают хулиганов и подонков!»

Выключаю бредок. Гоголя на него нету. Если скажет, что тоже был в маске шута, кто ему поверит, он и на работе то же несет. Но что за даун-фейс у нашего общества? Выбираем черт-те кого, потом с экрана не спихнешь, с трибуны не сгонишь. Дефолт не только рубля, но — остатков смысла в чинах (депутат Ж., зампред Госдумы Ж.) и званиях (генерал Ж., академик Ж., прости господи).

На другую ночь тот же академик кидался на шею коллеге — автору гимна — с криком: «А я пел! Я один пел!» Вряд ли тот ученый поверил этому, но по шее потрепал. Дело было на выпивоне где-то в Кремле, потому что там Путин с рюмкой ходил.

После краха НТВ экран поглупел, а новые хозяева этого не видят. Снова в ночном эфире слушаю «Эхо». Некий слушатель — «из тех, кто захватывал НТВ» (так он представился) — не понимает: чего горячку пороть, кнопка на месте, люди почти те же самые, зачем говорить о «линии фронта» и почему Венедиктов собирается уходить, если летом точно так же у «Эха» сменятся хозяева? «Давайте дискутировать!» — призывает слушатель-«захватчик». Венедиктов: «Когда канал или радиостанцию берут силой, дискуссия невозможна. Остается только собрать вещички...» «Почему, почему!» — искренне недоумевает «захватчик».

Века прошли, а кошка все так же не сечет, почему у нее в когтях не поет птица. Или, как Журден, думает, что раз все говорят прозой, то какая разница — Корзун с Лариной вещают или Шариков с Эллочкой. Тут проблема физиологическая: «захватчик» и его наниматели (ближайшего ранга) не слышат интонаций, не различают оттенков. Если чуть сдвинуть стрелку радиоприемника, слышны другие голоса, ну и что? Ну другие, а какая разница-то?! Тоже ведь прозой говорят. Этакая шандыбинская искренность в голосе Олега. А что дискутировать ему надо не с Венедиктовым, а с заказчиками рангом повыше, не соображает. Да и кто станет ему объяснять: прикажут обыскать, изъять, опечатать — и привет. Хорошо хоть, солдат задумчивый пошел: понять желает...

РТР скоро голосом Левитана заговорит — до того официозным стало, уже впереди хозяев бежит, да с большим отрывом. 9 Мая у них — Кобзон и Проскурин с Матвеевым, в будни, кроме мыла, опять залудили «Рожденную революцией», от которой экран не просыхает. Изредка лишь дают неплохой документальный сериал «Откройте, милиция!» А что за проблемы с оперативной съемкой, не понимаю, чего жмутся? В Лондоне, который напичкан видеокамерами (и они не скрыты, а еще и объявление висит, что нас снимают), каждый вечер дают выборку по ТВ, и оторваться нельзя. Вот стайка мелких смуглых девчат лет под 30 опустошает сумки прохожих в местах скопления, например у светофора. Бобби лениво жуют, следя за ними на мониторах. Но вот забрали их на углу, отняли добычу. Девчата гомонят, что им нет 14 лет, что не знают языка. Бобби им возражает типа: «Ну прям, нету 14...» Грозит пальцем и отпускает. Так же прогоняют в шею воров мужского пола, отняв у них деньги, блоки сигарет, мелкий товар из магазинов. Все отнятое кинули в сетчатые мешки, привезли и забросили на склад — к ночи он набит краденым до потолка. Почему отпускают? А куда их девать? Паспортов в Англии нет, единственный документ — банковская карточка, у вора ее нет при себе, и кто он такой, сроду не узнаешь. Потому в сытой стране крохоборы, как голуби: были, есть и будут, атрибут мегаполиса, еще Диккенс ими увлекался. Но когда пьяный муж взял жену в заложницы и грозил убить, мы увидим все детали операции — от окружения дома до ареста, медленно и подробно.

Наши съемки (в первых сериях) были художественно оформлены, милиция работала под музыку за кадром, сюжеты отбирались на уровне литературных, ну и ладно. Все равно подлинность завораживает. Кто видел, не забудет нападения двухлетнего мальца на кинокамеру — он метал в нее предметы мебели. Или мальчика-няньку, он же угонщик машин и продавец оружия. Никакой Бурляев не сыграет эту роль так, как держал себя мальчик. Как и живого опера по имени Степан никто не сыграет, не родился еще такой гений экрана. Или взять исповедь художника-самоучки, у которого жена и сын спились, а он пишет картину «Материнство», а в научном трактате по космологии «заодно щелкнул квадратуру круга» (его слова). Участковый выслушал его рассказ, вернулся домой, сел за пианино и исполнил сонату своего сочинения. Сочини такое Маринина, ее обзовут соцреалисткой, ей не поверят. А факт вот он. Тем и могуча жизнь, что не нуждается в рецензии, ей все равно.

В Елисеевском гастрономе вижу банку с крупной надписью «Хрен тертый. Германия». Сбоку на этикетке мелко — «Сберiгати у холодильнiку». На мове балакает немчура.

А на московских вокзалах анкетируют приезжих — кто, откуда, цель и срок визита. Инициатор — мэрия. «Хотим посчитать, сколько народу и зачем едет в столицу», — говорит чиновник интеллигентного вида, но дремучего сознания. Пассажирка, на вид не особо ученая, но умная от природы, возражает по сути: «Вроде в своей стране живем?» «Не хотите, не отвечайте, дело добровольное», — утешает милиционер в сорочке за 30 баксов. Мне показалось, фантазии Жванецкого оживают: выходишь из дома, в подъезде турникет и часовой. «Куда? Когда вернетесь? Распишитесь. Проходите. Не волнуйтесь, это для порядка, пока экспериментально».