«Новую драму»-2005 завершал спектакль «Шахта». Документальная пьеса Михала Валчака (режиссер — Петр Крушински) поставлена в Силезии. Над лестницей ЦиМа — черно-белые фото города Валбжиха: таких битых, мучительно подрихтованных «Жигулей»-«копеек» не увидишь и в русской провинции.
Поступь глобализации, демократизации, реструктуризации… -ации… -акции… привела в 1990-х к закрытию шахт. 30% г. Валбжиха — без работы. Михал Валчак сумел разговорить шахтеров. И попытался слить документ с фантасмагорией. В «Шахтах» тихо сходящий с ума Председатель времен социализма просит у приезжих мелочь на памятник «городу, где были трамваи и футбольная команда, счастливому городу, богатому городу… Что — вы не верите, что он у нас был?».
Гений места г. Валбжиха — чумазый, в драном брезенте — пристает к «бывшему армейскому дружку Варшаве», добиваясь хоть какой работы. Но Варшава сквозь сытый писк эсэмэсок не слышит прежнего кореша. Да и на презентацию спешит.
Городок треплет безумие, какая-то чумка неумелой продажности, попытки толкнуть с рук в замызганном переулке обломок крепежной стойки (на сувениры), собачью преданность, девичью честь. Токи 1990-х живы на сцене. Русский зритель вспоминает «Маленькую волшебницу» Петрушевской: «Жителям этого города плеснули в водопровод что-то такое, что они разом сошли с ума и выстроились вдоль улиц, пытаясь продать друг другу свои старые вещи». (Да и кроме этой взрослой сказки — какие тексты вспомнить об улицах Москвы 1990-х?)
Герои польского нуара политеснее русских братьев по несчастью. Даже как-то обходятся без мата! И авторский взгляд объемен: не могу вообразить в нашей новой драме такого экс-Председателя с корявой болью и какой-то своей правдой (хотя и по России такие Председатели ходят целой партией).
А в антракте московских «фестивалье» прорвало: что это у них все так мирно, так сладко — и все ходят плакаться ксендзу? У нас, когда встал завод и город делили заново, с полпинка отстреливали друг друга бывшие одноклассники…
География городов, упомянутых в курилке ЦиМа, покрывала пол-России.
Кстати, пьеса о переделе с отстрелом в г. Тольятти, о мальчиках, растущих на эпосе разборок в режиме реального времени, читана на «Новой драме»-2004.
Это «Собиратель пуль» 26-летнего Юрия Клавдиева. Пока пьеса не поставлена.
Церемония закрытия «Новой драмы»-2005 злостно пародировала стиль телешоу «гламуру на полтинник». Логика в этом была: фест заметно окреп.
Залпом вышли книги Курочкина, Дурненковых, сборник «Путин.doc», антология новых пьес из Германии, Австрии, Швейцарии «ШАГ»-2. (Эта книга — еще и дебют семинара переводчиков с немецкого.) К театральному нуару проявили интерес столь разные издатели, как «Новое литературное обозрение» и ЭКСМО.
Фестивальные залы были заполнены, средний возраст зрителей — 25 лет. Прогрессивное студенчество в рамках акции «Зритель с нами» слало эсэмэски драматургам: «Как воздействует «Новая драма» на общественную жизнь?».
Естественно: именно за муки «при виде того, что совершается дома», «Новую драму» и полюбили. Зауважали, поверили. А трехкопеечный глянец и радужный мыльный пузырь телевизора составили для нее особо выигрышный фон.
Теперь тексты, написанные серной кислотой, венозной кровью, хмыками и матом, ради «бичевания язв» (как говорили гимназисты в 1905 г.), явно в моде.
А где мода, там мейнстрим. То бишь эксплуатация приема.
С учетом характера «Новой драмы» — это как-то особо нелепо.
С 2004 года фест выпускает CD прочитанных и сыгранных пьес. Два диска, семь десятков текстов уже дают возможность отследить тенденции. Есть и сборник «Путин.doc. Девять революционных пьес» (Тверь: «Митин журнал», KOLONNA Publications-2005), он отчасти пересекается с этими CD по составу.
Некоторые тенденции удручают. В сезоне 2004/2005 гг. в моду вошла война.
В моду вошли армейские ужасы. В моду вошла лютая оппозиционность.
В «Новой газете», вестимо, каждый сотрудник стоит своих «двенадцати розог за невосторженный образ мыслей». Но… у нас тут (и в большинстве других массмедиа тоже) о войне пишут только те, кто туда лазил сам.
А в анналах «Новой драмы» уже есть тексты о Чечне (именно о Чечне! это явно самые горячие пирожки… не будем уточнять с чем), авторы которых явно — и по биографическим справкам, и по текстам пьес — «изучали вопрос» по газетам.
С одной стороны — «Сентябрь.doc» и не имеющая по жанру отношения к театру, но именно в «Новой драме» нашедшая себе место «Осколочная повесть» Германа Садулаева. Этот текст особо важен. Автор, ныне петербургский юрист, вырос в Грозном. Пишет он не про 2005 год, когда обе стороны закаменели в ненависти. А про недавние (недавние ведь совсем!) годы — до 1994-го. Про детство в благополучном южном городе. Про смешанные браки — то есть про собственных родителей. Про то, как хромала по улице пожилая медсестра Дуся под крыльями бомбардировщика «неопределенной принадлежности». Про первый шок войны.
Ненависти, которая уже кажется вечной, не было еще двенадцать лет назад. Я не знаю, как отыграть в ту же точку. Но следует хотя бы о ней помнить.
И понятно, что именно человек, по жизни и семье которого эта война прошла, ставит самый здоровый вопрос: как отыграть назад?! Туда, где не было этой розни.
А с другой стороны — появляется странная и довольно унылая пьеса о том, как в руинах Грозного сидят два ополченца, русский и чеченец. Оба они клоуны, прежде работали в паре. Летят гранаты, бродят призраки. «Сиренами пролетающих бомб даются три звонка» (это ремарка такая). Капитан спецслужб в госпитале стреляет в медсестру Катю как в пособницу террористов. Бим и Бом то философствуют, то пытаются палить друг в друга. Автор родился и живет в Прибалтике. Преподает английский. Фактура фэнтези явно собрана по газетам.
Пьеса «Мы, вы, они» злит еще больше. Школа в провинциальном городе. Жестокие, на взаимоистребление, разборки между «белыми» и «черными» — т.е. между русскими и кавказскими старшеклассниками. Девчоночьи драки до увечий. Директор школы Сорензон служит «оккупантам». Об участковом Ибрагимбекове и говорить нечего. Родители у героев безнадежно спились и говорят так:
Мать: А, ты это? Ну че с рожей опять?
Кирилл: Упал.
Мать: В руки насрать надо и за стенки держаться, понял? Иди, мурло вымой, что ли…
Кирилл: Халат завяжи.
Кирилл, сын своей мамы, ходит в художественную школу и поступает в худучилище. (В пропитом городе, где изъясняются матом, — то и другое есть.) В худшколе, разрисовав забор матерными графити, юные таланты мечтают:
Женька: …По телеку показывали, прикинь, нас даже искали там…
Кирилл: А зачем искали-то?
Женька: Ну, не знаю, может, какую премию дали бы.
А могли и дать, между прочим. Это как раз довольно адекватная сцена.
В финале, затравленные «черными» и подлым директором, подростки обливают себя бензином. И думают вслух: то ли чиркать спичкой, то ли звонить в газету?
…Вроде как сильно проблемно. Что, нет такой беды? Есть.
Но за текстом видна отчаянная спекуляция «на горячем», способная только подлить масла в огонь, если текст востребуют. И матерно-художественная мечта персонажа — «может, какую премию дали бы». И (особенно в «семейных» сценах) явные следы «Пластилина» Сигарева и «Терроризма» Пресняковых.
В духе коммерциализации всего и вся (из неприятия которой и родилась «Новая драма»!) и подражают-то, видимо, не поэтике-проблематике. Подражают успеху.
Дети играют в войну. У ряда авторов постарше возник другой поворот: «Мое единственное богатство — кукиш в кармане». В осеннем сезоне 2005 г. ширятся ряды «оппозиционных» скетчей и объемных пьес, где что-либо, кроме ярмарочных картонных фигур властей и их сторонников, углядеть невозможно.
Все они сосут нефть и «трут» про Чечню. В переработку явно пущены газеты.
Конечно, это болезни роста. И даже свидетельство того, что «Новая драма» действительно стала влиять на общественную жизнь. Но между честным социальным театром и удивительным (впрочем, почему?) жанром коммерческого нуара стало пора ставить разделительные знаки. Именно в силу роста фестиваля.
Набоковский принцип «Главное, что оставляет после себя писатель, это его читатель» — по-прежнему в силе. Причем «сочинители слов» могут действовать числом, а не уменьем. Черный миф страны абсолютно спившейся, говорящей матом, озверевшей от национальной розни насмерть в каждом школьном сортире, — создается (если благоприятствовать) под знаком мечты «может, какую премию…».
Но на зрительские-то мозги он действует. Если свои кадры воспитал дешевый глянец (как старожил свидетельствую: воспитал с фундамента, с нуля) — разоблачительство с тройным перехлестом вполне может сделать то же.
Впрочем, перечисленные здесь пьесы вниманием жюри отмечены не были.
Главные премии «Новой драмы»-2005: за лучший спектакль — «Бытие № 2» Антонины Великаповой и Ивана Вырыпаева (режиссер — Виктор Рыжаков), за лучшую пьесу — «Mutter» Вячеслава Дурненкова, спецприз жюри — «Дрейф» Й.А. Йонассона (Исландия, театр «Вестурпорт»), приз зрительских симпатий — «Скользящая Люче» (Л.-С. Черняускайте, режиссер Владимир Скворцов, Центр Рощина и Казанцева).
Фест окончен. Развитие жанра продолжается. Резервы роста огромны. На одной из утренних дискуссий «Новой драмы» рассказывали о своей деятельности пресимпатичнейшие молодые «завлиты» и криэйторы сходных фестивалей из США.
Главный из них, в штате Кентукки, длится три недели каждую весну. Организаторам приходится читать двенадцать тысяч пьес ежегодно.
На этом месте американцы погрустнели. Кто-то из них, встав, сказал:
— И всегда так хочется найти среди этих двенадцати тысяч что-то настоящее… даже натуралистическое… где была бы плоть жизни, цвета, вещи, подлинные характеры. Где были бы настоящие социальные проблемы страны. Видные всем, острые. Так хочется найти эту пьесу. Понимаете меня?