Молодежь с цепи сорвалась

Имя Владимира Коровкина известно в рекламном мире. Несколько лет он возглавлял департамент стратегического планирования FCBi Moscow - занимался исследованиями аудитории по уникальной технологии, созданной агентством FCBi.По нашей просьбе...

Имя Владимира Коровкина известно в рекламном мире. Несколько лет он возглавлял департамент стратегического планирования FCBi Moscow - занимался исследованиями аудитории по уникальной технологии, созданной агентством FCBi.По нашей просьбе он поделился своими наблюдениями с читателями (см. «Новая» от 8 декабря 2005 г.).Теперь Коровкин - генеральный директор рекламного агентства FCBi Moscow. И продолжает свои исследования. На этот раз Владимир рассуждает о молодежной политике.

…Создание Комитета по молодежной политике практически совпало по времени с произошедшей в один вечер во вполне благополучном районе Москвы серией нападений банды подростков – футбольных фанатов - на ни в чем не повинных прохожих, закончившейся убийством (вторую жертву чудом удалось спасти). У вновь созданного ведомства явно много работы. Однако предыдущая практика его руководителя (В. Якеменко) не вселяет уверенности в том, что молодежные нападения на улице в ближайшее время прекратятся. Более того, объективная социологическая логика дает весьма тревожный прогноз на будущее. Уличная молодежная преступность имеет очень высокие шансы превратиться в серьезную проблему в ближайшие годы, если общество (в целом) не предпримет хотя бы наиболее очевидные меры.

Нынешняя ситуация во многом повторяет вторую половину 1980-х. Вспомните «люберов» или казанские межквартальные драки – лишь самые известные из проявлений очень распространенного в то время социального феномена. Главная причина того всплеска молодежной преступности, шокировавшей своей массовостью и зачастую бессмысленностью: выросло поколение «спальных районов» (или кварталов). Градостроители начала 1970-х, разумеется, никак не могли предвидеть подобных последствий массового возведения огромных жилых домов (в результате которого Москва, например, по плотности населения почти догнала города вроде Шанхая).

Вот некоторые из социальных последствий строительства гигантских массивов вроде московского Ясеневo, Капотни, Люблино и т.д. и их аналогов в большинстве крупных городов тогдашнего СССР:

• во-первых, выросло первое поколение, постоянно лишенное взрослого надзора. До этого основной градостроительной единицей был двор – довольно замкнутый и неплохо контролируемый: мамами из окон, пенсионерами с лавочек, дворниками, управдомами, наконец, участковыми (которые тогда еще были-таки похожи на Дядю Степу в отношении к детям и подросткам – характерно, что даже в диссидентских воспоминаниях участковые из детства часто получали вполне теплые оценки). Парадоксально, но и уголовное влияние – весьма распространенное в конце 1940-х–начале 1950-х гг. – не стимулировало бессмысленной массовой агрессии (по крайней мере, я никогда не встречал упоминаний об этом в мемуаристике). Да, учили воровать, порой – резать, но никак – не забивать стаей себе подобных.

«Кварталы» создали огромные неконтролируемые пространства, в которых найти ребенка было практически невозможно – он сам находился, когда считал нужным. Группы молодежи существенно выросли в размерах: если на старый двор приходилось несколько десятков детей всех возрастов, то «на квартале» можно собрать одновозрастную группу до сотни человек и больше. Соответственно, усложнилась социальная организация групп, появилось ощущение собственной силы, способность создать полностью «свой» мир и противостоять при необходимости взрослому влиянию;

• во-вторых, «спальные районы» были в большой степени населены внутренними мигрантами – начиная с конца 1950-х шло массовое переселение из деревень в города и из малых городов в большие. Это нарушало нормальный баланс возрастов: переезжали, как правило, молодые, рожали детей, и те росли компактной группой, в отсутствие бабушек и дедушек. Одновременно распространилась занятость среди женщин, тогда как еще в 1950-е было довольно большое количество домохозяек. Отрыв мигрантов от привычной среды и отделенность от новой – а порой и презрение и агрессия по отношению к ним – создавали свой комплекс проблем. Очень характерен пример Тольятти, который до сих пор довольно жестко поделен на «новые» и «старую» части, причем люди из них чаще ездят за 90 км в Самару, чем оказываются на «чужой» территории;

• в-третьих: в то время в советском обществе углубилось имущественное расслоение. Привилегированные группы были, конечно, и до того. Но были относительно малочисленны: «высшая» интеллигенция, прежде всего научная (дети которой должны были либо полностью вписаться в дворовую среду, либо полностью от нее изолироваться), и номенклатура, которая имела тенденцию к компактному проживанию.

Начиная с 1970-х, в обществе возник сложный комплекс социальных различий. Одним фактором выступала зарплата (учтем, однако, что рабочий на конвейере получал больше молодого инженера, а токарь 5-6-го разряда мог вполне уравняться с доктором наук). Вторым – возможность «достать» (а также «унести») полезный дефицит. В том же Тольятти до недавнего времени сохранялась особая иерархия рабочих мест на ВАЗе – при одинаковой зарплате, – основанная на ценности производимых в цеху изделий, т.е. широте экономических возможностей «несунов». Это расслоение – тщательно отрицавшееся официальной идеологией и оттого еще более обидное – порождало нескончаемые разговоры о «честности» и «нечестности» заработка, зависть, открытое неприятие «проклятых частных собственников». Справедливости в происходящем было, действительно, мало. Если более высокий жизненный уровень «руководства» люди еще могли как-то принять и оправдать, то выделяющиеся достатком себе подобные однозначно воспринимались как «хапуги» и «ворюги»;

• в-четвертых: влияние «старших братьев» тоже стало деструктивным. Они возвращались из пропитанной дедовщиной армии, некоторые – из Афганистана, с чувством полной опустошенности от бесцельной бойни и с озлобленностью на «предавших» их страну и общество, нередко – с опытом убийства (в том числе – массового).

Итогом этого стечения обстоятельств и стало появление больших, хорошо организованных групп молодежи, чувствовавших себя хозяевами «своего» квартала (и чужаками в соседних), а также имевших социально одобряемый предлог для действия: «Бей хапуг!». Ужасающие по ярости столкновения не заставили себя ждать – в форме «махачей» между районами или выездов в центр города, где агрессия выплескивалась на объективно малочисленных и менее обученных сопротивлению, зато предположительно более обеспеченных «центровых» сверстников. В некоторых местах (в той же Казани), по сообщениям прессы, был уже перейден важный психологический барьер: нарушено негласное табу на нападение на взрослых. Т.е. молодежные группы почувствовали в себе силу противостоять обществу в целом. Впоследствии многие их участники оказались в рядах наиболее жестоких ОПГ.

Агрессивность этого поколения случайным образом пришлась ко двору в бурные 1990-е. Многие полегли в бандитских разборках, другие же стали вполне успешны в «мирной» деятельности, жесткость подхода к жизни вполне соответствовала духу времени.

В случае с нынешним «поколением 1990-х» налицо комплекс факторов, логически приводящий к почти неотличимым социальным последствиям.

Родиться и быть младенцем в 91–92–93-м само по себе было испытанием. В те времена детей было элементарно сложно кормить (знаю по своему опыту: банка детского питания «с рук» стоила треть стипендии, банки хватало как раз на 10 дней). Однако гораздо хуже физического недостатка продуктов была родительская депрессия. Рыночная революция 1990-х означала для огромного количества людей катастрофическое понижение в имущественном и социальном статусе. Человек практически любой легальной профессии (особенно за пределами Москвы, где довольно быстро стал складываться слой офисных работников) чувствовал себя на обочине жизни. Даже те, кто удержался от алкоголизма (неизбежно распространившегося на фоне всеобщей депрессии и невероятно низких цен на водку: если в 1985-м бутылка «стоила» 50 пакетов молока, то теперь – 3-4 пакета), должны были обладать колоссальным запасом оптимизма, чтобы не выплеснуть внутрь семьи непонимание происходящего, обиду и отчаяние.

Детские сады и школы 1990-х – начала 2000-х также не были счастливым местом. Детей из депрессивных семей нянчили и учили депрессивные педагоги, которые сами с колоссальным трудом могли свести концы с концами. Если школа как-то продолжала выполнять образовательные функции, то на воспитательные у нее просто не хватало сил (плюс к тому – полная идеологическая дезориентация). Тот, кто несчастен сам, вряд ли может воспитать даже мало-мальски счастливых людей. В советские времена официальная доктрина «Школа – второй дом» явным образом предписывала учителям исправлять и устранять недостатки семейного воспитания и быта (разумеется, реальное воплощение было далеко не идеальным, однако можно было хотя бы апеллировать к «педагогическому долгу»). В 90-е школа практически самоустранилась от этой миссии и, насколько мне известно, продолжает поддерживать это устранение сейчас: на детях из «трудных» семей элементарно ставится крест уже в 5-6-м классах, они де-факто выводятся за рамки учебной программы («лишь бы не мешали классу»), получают формальные годовые тройки, и их социальная адаптация не волнует никого (более того, учителя нередко поддерживают «хороших» родителей в их требованиях исключать «трудных» детей из классов и школ).

Параллельно с этим шел процесс огромного по скорости и глубине имущественного расслоения. Для сравнения: в пореформенной России 1860-х «кулак» был обычно в 10-15 раз богаче «бедняка», что вызывало огромную тревогу и аграриев, и народников по поводу «разрушения общины». В пореформенной России 1990-х благосостояние соседей могло отличаться в десятки, если не в сотни раз, особенно в регионах, где тенденция самоизоляции богатых в «элитных» домах появилась относительно недавно. Дети богачей и бедняков очень часто оказывались в одном классе, что не могло не порождать колоссального напряжения. Очень несвоевременной мерой была отмена школьной формы; в странах с сильным социальным расслоением – вроде Мексики – форма служит именно снятию комплексов «социальной неполноценности» у бедных детей и «социального превосходства» – тоже совершенно неполезного – у богатых. Даже в либеральных и относительно классово-ровных странах вроде Великобритании школьная форма является обязательной.

С конца 90-х в школах стала сильно обостряться проблема мигрантов из числа этнических меньшинств. Не надо благодушно упрощать ситуацию: в школах окраин Москвы, С.-Петербурга, Н.Новгорода, Самары и других относительно благополучных городов далеко не всегда «местные» выступают агрессивной стороной. Этнические группы обладают гораздо большей сплоченностью, нельзя забывать и о том, что нередок конфликт этик: средневеково-племенной и либерально-индивидуалистической. При самоустранении педагогов от воспитания подобные конфликты могут решаться только силой – либо своей, либо призванной на помощь. Однако и во втором случае «местные» зачастую не в выигрышной ситуации: редкий русский двоюродный дядя помчится через весь город, прихватив друзей, чтобы постоять за любимого племянника. Таким образом, конфликт может стать очень острым даже при статистически не очень большой доле мигрантов в населении района. Нельзя забывать еще, что объективная логика цен на недвижимость приводит к тому, что этнические меньшинства концентрируются в районах с наименее обеспеченным (т.е. психологически проблемным) населением, зачастую – менее образованным и в силу этого малоспособным к принятию идеи культурного и этического плюрализма.

Огромную роль играет и медиаокружение – единственное, что могло бы компенсировать депрессию родителей и атараксию учителей. Конечно, значительный массив советской детской литературы и кинематографии был плохим. Немало встречалось и лакировки действительности, и промывания мозгов, и просто блаженного идиотизма. Но, как ни крути, это была добрая лакировка, доброе промывание и добрый идиотизм. «Капитан Врунгель», «Гостья из будущего», «Приключения Петрова и Васечкина», «4:0 в пользу Танечки» и другие хиты школьных каникул – задавали совершенно четкие этические стандарты. Даже агрессивность «Ну, погоди!» не идет ни в какое сравнение с агрессией «Тома и Джерри», где мышонок временами ведет себя откровенно по-скотски, а получаемые обоими героями травмы – из разряда несовместимых с жизнью. Примерно так же, как эти два мультсериала, соотносятся в целом медиаокружения советского и постреформенного времени. Во втором было все, что угодно, кроме доброты, четкой этики и невинного юмора.

Вот с этим поколением – в массе своей недолюбленных, недоученных, недовоспитанных и с детства приученных к агрессии подростков – мы и начинаем сталкиваться. Его влияние объективно подходит к пику и пойдет на спад года через 3-4, не раньше.

Дополнительную сиюминутную остроту проблеме придают масштабы подростковой алкоголизации. Даже в благополучных центральных школах Москвы элементарно пьют в туалетах на переменах – пиво и бесчисленные баночные коктейли. Маленькая банка коктейля – около 50 г водки, действие которой усиливается газом (помните штуку советских времен с водкой в сифоне?) и сахаром. Подростки могут быть навеселе – а то и пьяными – уже к концу учебного дня и потом идут догоняться «на квартал». К слову, сравните цены на пиво и коктейли и газировку с шоколадками. Бутылку пива можно купить от 11 рублей (а если взять двухлитровую «баклажку» крепкого, то получится еще дешевле), банка колы или сникерс – банально дороже. Вряд ли надо объяснять, что привычка к ежедневному алкоголю с 13-14 лет вряд ли упростит вышеописанные проблемы.

«Потерянное поколение» распадается на две неравные группы. Дети, чьи семьи были относительно благополучны в 90-е, склонны к эскапизму и романтике – вплоть до инфантилизма (ср. «движение» эмо). Разумеется, их немного. Значительная часть остальных – предельно циничны и весьма жестоки. Есть, конечно, и очень позитивная группа – благо сейчас молодежь имеет невиданные ранее возможности начать трудиться в 14-15 лет – однако эти ребята, по моим наблюдениям, склонны к самоизоляции хотя бы в силу «взрослого» распорядка дня.

Что же предлагает этому поколению «молодежная политика» в лице все большего числа все более массовых организаций? Мне видится очень опасная тенденция: признавая агрессию молодых, пытаться направить эту агрессию в «здоровое русло». Оставим за скобками разное понимание «здоровости» (при котором забрасывание яйцами одних политиков оказывается гораздо здоровее, чем других). Однако любое направление агрессии стимулирует ее усиление. Руководителям молодежных движений не следует обольщаться: после определенного предела единственным достаточно широким «руслом» для вмещения агрессии окажется война. Во всех остальных случаях агрессивность выплеснется через край и потечет по улицам. Характерно, что многие скинхедовские нападения последних лет уже переходят упомянутую черту: бьют и убивают взрослых. Пока что «чужих» взрослых (убитый в Черемушках человек с вполне русской фамилией Николаев, по сообщениям прессы, был бурятом) – но это ненадолго. Молодежная стая еще чувствует себя слабой и ищет хотя бы видимости социального одобрения – пусть и от маргинальных «взрослых» групп. Но сочетанием лозунгов «В ваших руках – будущее страны» и «Не допустим …вой угрозы» можно одновременно так взвинтить агрессивность и вселить такую уверенность в правоте, что будут уничтожаться все, у кого шнурки ботинок при свете фонаря случайно блеснут «неправильным» цветом.

Нынешняя мода на молодежные движения возникла как реакция на объективный рост популярности НБП (хотя и сильно переоцененный). Однако нацболы, с их культом романтического героя-одиночки и того, что я назвал бы «ненасильственным вызовом» (надо быть параноиком, чтобы серьезно считать их акции покушением на терроризм – тогда французские профсоюзы, с их традицией вываливать на улицы то рыбу, то навоз, должны быть немедленно внесены в один список с «Хамасом»), были: а) неспособны создать массовые группы и б) снижали уровень агрессивности, подменяя ее здоровым, хотя и рискованным юмором. Оговорюсь: я полностью против идеологической платформы Лимонова. Но если принять, что в любом плюралистическом обществе должны быть лефтисты, нельзя не согласиться, что их российский вариант гораздо умереннее в действиях, чем многие другие. О колоссальной психологической разнице между лимоновцами и их противоположностью – скинхедами – говорит и сравнение поведения в судах (хотя, на мой взгляд, судить первых по уголовным статьям – моральное преступление). Если нацболы гордо признаются в содеянном в лучших традициях русских демократов XIX в. и американских борцов за равноправие 1960-х, то фашиствующие убийцы и садисты на скамьях подсудимых вертятся ужом на сковородке, пытаясь откреститься от всего или хотя бы получить более мягкую статью. Причем именно им суды часто идут навстречу, считая удар ножом в ребенка другой национальности «хулиганством».

Движения, ставящие целью «перехватить» молодежную инициативу – «Наши», «Молодая гвардия», «Местные» (в самом названии читается весьма опасная программа), – принципиально иные по сути, т.к. стремятся именно к массовости, часто – к массовой агрессивности. Интересно, задумывался ли кто-нибудь, что будет с этой идеологической электризованностью, когда выборы пройдут, …вая угроза окажется побеждена, а исчадия ада Каспаров и Касьянов не попадут в Думу? Сплоченной и обученной бороться массе потребуется объект для борьбы.

Кто или что им станет? Так называемые нелегальные иммигранты (напомню, что большинство кавказцев – чеченцы, ингуши, осетины, народы Дагестана и т.д., равно как и многие армяне, грузины и азербайджанцы, – являются гражданами России и имеют полное конституционное право жить, где им заблагорассудится)? Первые акции «в помощь ФМС» уже были проведены. Если бы молодежные активисты, вместо того чтобы подставлять гастарбайтеров, разъехались по дачным поселкам и предложили свои услуги для копания канав, починки заборов и строительства бань – причем по той же цене (а почему нет – им ведь не надо кормить оставленные на родине семьи, а также семьи московских милиционеров?), то лишенные рынка труда мигранты сами отправились бы домой.

В любом случае, масштаб возможной проблемы, скорее всего, значительно больше, чем объективные возможности по организации и контролю молодежи всех нынешних движений вместе взятых. Вспомним, что в 80-е подростковое насилие нарастало, несмотря на мощнейший комсомол (к слову – неагрессивный в своей идеологии), поддерживаемый сильной школой и совершенно другими по духу СМИ.

Есть ли у меня позитивные предложения? Да, несколько, не претендующих на исчерпывающую полноту, но совершенно необходимых:

1). Воспитание снова должно быть явно провозглашено прямой, чрезвычайно важной (если не приоритетной) обязанностью школы. Нынешний фокус на качестве образования понятен в свете «экономики знаний», однако он совершенно недостаточен для обеспечения будущего страны. Согласитесь, общество образованных негодяев – сомнительная перспектива. В реальности же мы, скорее, рискуем не иметь ни образования, ни воспитания. При этом школа должна стать однозначной «территорией равенства». Классовые, этнические, религиозные различия должны оставаться за ее порогом. С этой точки зрения, очень опасно подменять воспитание светское религиозным – хотя бы под видом пресловутой «Православной культуры». Даже в самом научном виде подобный предмет приведет к неравенству (в конце концов, при всем уважении к православию, в нем трудно найти до XIX в. фигуры, равные по мировой значимости Аверроэсу, Ибн-Сине, Спинозе). Но мне кажется наивным верить в то, что этот предмет удержится в научных рамках: даже в лектории Третьяковской галереи специалисты, не отказывая себе в подробностях, укладывают все религиозное искусство России в несколько часов. Не будем же мы, в самом деле, учить поголовно всех детей с ходу отличать мастеров второго ряда Псковской школы от Новгородской или определять возраст иконы по особенности перспективы? Учитывая стремление РПЦ записывать в православные всех восточных славян по рождению, ничего, кроме углубления раскола среди детей и подростков разных этносов, идея введения этого предмета не вызовет.

2). Говорю как представитель «горячо любимого» всеми рекламного бизнеса. Алкогольная индустрия и обслуживающие ее специалисты должны принять искренний мораторий на любой маркетинг алкоголя несовершеннолетним – и начать то, что начинается демаркетингом (т.е. сознательное снижение потребления продукта определенной группой). Собственно, и страна в целом только выиграла бы, если бы власти перестали считать водку «социальным продуктом». Высказанная идея не более утопична, чем нынешнее регулирование законом, которое не работает (поскольку потребление и пива, и коктейлей растет), несмотря на все депутатские изыски с «образами людей и животных». Запрет на потребление пива на улице – правильный шаг, особенно если бы он реально исполнялся. Пока что милиция получила еще один повод для штрафов, а поскольку с подростков много не возьмешь, то и особого смысла пресекать их посиделки с «баклажками» крепкого пива или джин-тоника стражи порядка не видят (впрочем, это, наверное, к лучшему, поскольку «пресекать» без грубости и насилия они, похоже, давно разучились).

Наверняка предложенный шаг приведет к финансовым потерям, однако, коллеги, мы же все ходим по улицам. Где рано или поздно получим по голове бутылкой собственного дизайна от столь любимой «целевой аудитории» (а если это не пугает – задумайтесь о перспективе лечить от алкоголизма своих детей; или вы искренне считаете, что можно привыкнуть в подростковом возрасте ежедневно пить по паре банок алко-попсы и не стать алкоголиком?). К слову, я знаю одного очень серьезного производителя молодежной одежды, который на протяжении лет запрещал своим рекламным агентствам как-либо апеллировать к теме подросткового секса. Вот такие у человека принципы (как говорил классик рекламы Билл Бернбах: «Принцип – не принцип, пока не стоил тебе денег»). Из-за этих принципов он, возможно, не досчитался пары миллионов, однако ему хватает тех, что он заработал более этичным, по его мнению, путем.

3). Должно приветствоваться, поддерживаться и пропагандироваться всякое стремление бизнеса привлечь молодежь к работе и дать ей позитивную жизненную цель (в свое время США смогли преодолеть огромное количество внутренних противоречий утопией «среднего класса»). Корпорации вроде «Норильского никеля», возрождающие ПТУ, или McDonald’s и Евросеть, дающие старшим школьникам работу на несколько часов в день, действуют, разумеется, в своих интересах. Но при этом выполняют сразу несколько важных социальных задач: повышают жизненный уровень объективно бедных семей, обеспечивают социальную адаптацию подростков и снимают ту самую агрессию.

4). Ну, и наконец: ни один ответственный – или притворяющийся ответственным – политик не должен призывать молодежь к массовым действиям, сопряженным хоть с какой-либо степенью агрессивности. Единственное, что молодые люди должны быть готовы защищать, – страну в случае интервенции и Конституцию в случае покушения на нее. Если привлечение юных в политику кажется достойной целью – в чем я лично не уверен – найдите для него достойные формы. В трагический сентябрь 2004 г. молчаливый марш солидарности с горем Беслана тысяч людей в Риме произвел гораздо большее впечатление, чем акция на Васильевском спуске (после которой – напомню – в метро были жестоко избиты несколько «мусульман», среди которых – армянин).

Можно придумать еще много чего. Радует возрождение детского спорта. Пора бы, наконец, в нашей многонациональной стране запустить общероссийскую кампанию против ксенофобии, подобную тем, что идут по всей Европе (те щиты, что периодически появляются в Москве, сделаны кем угодно, только не профессиональными рекламистами). Это, кстати, займет тех мастеров рекламы, которые почувствуют себя потерянными без алкогольного маркетинга на молодежь. Хорошо все, что будет работать против агрессии, маргинализует скинхедов и фанатов, лишит их даже видимости социальной поддержки, которую они слишком часто чувствуют сейчас. В противном случае в ближайшие 3-4 года улица станет для всех нас территорией очень серьезной угрозы.Обсуждение на форуме OTKPblTO.RU