На девушку-мента смотрят все

Два дня и одну ночь корреспондент «Новой» чистила милицейские конюшни, патрулировала улицы и лезла в душу личному составу

Показать общественности истинное лицо милиции решило саратовское ГУВД. Около 100 корреспондентов пригласили на временную работу в подразделения в качестве стажеров. Для более полного погружения в тему журналистам выдали форму и закрепили...

Показать общественности истинное лицо милиции решило саратовское ГУВД. Около 100 корреспондентов пригласили на временную работу в подразделения в качестве стажеров. Для более полного погружения в тему журналистам выдали форму и закрепили за каждым «опытного наставника». Корреспондент «Новой» получила распределение в кавалерийский взвод отдельной роты ППС.

Страж порядка и немножко конюх

Милицейская конюшня — это вам не просто помещение, где живут лошади, а режимный объект. Перед отправкой получаю строгие инструкции насчет того, что лошадь — животное потенциально опасное и непредсказуемое, руками не трогать, никуда не лезть и вообще никакой самодеятельности без разрешения старшего. Старший, командир отделения Геннадий Жаквалиев, встречает меня на пороге «режимного объекта» при параде, в кепи и застегнутый на все пуговицы (конечно, потом он переоделся, потому что в форме навоз не станешь кидать).

Внутри душно и влажно. По обеим сторонам коридора (пол покрыт асфальтом) — дощатые двери денников. Почуяв чужого, жильцы храпят и задирают головы над стенками, пытаясь меня рассмотреть. Здесь 23 лошади.

Двенадцать лет назад, когда только организовался кавалерийский взвод, в хозяйствах области закупили «выбраковку» (это не значит, что такие животные в чем-то неполноценны, просто по некоторым специальным параметрам они не подходят для бегов). Выбрали представителей рысистых пород, «чтобы был приятный экстерьер и высокий рост, представьте, как сотрудник милиции смотрелся бы на маленькой лошадке». В милицию берут взрослых лошадей от четырех лет, «по штату положены только жеребцы и мерины». Но, как оказалось, поставщики прислали и нескольких непарнокопытных дам, причем жеребых, — и теперь здесь есть молодые животные собственного разведения.

Рабочий день милиционера-кавалериста начинается с чистки «транспорта». Ветеринарный врач Наталья выводит мне Ананаса. Это «серый» (то есть белый) конь, ветеран, ему девятнадцать лет. Возрастные лошади философски относятся к жизни, на них можно безопасно учиться наводить марафет.

Сначала лошадь нужно поставить на «развязку» (привязать к кольцам, прибитым на разных сторонах коридора), убрать грязь и пыль скребницей с пластиковыми зубьями, пройти волосяной щеткой, затем металлической расческой причесать хвост и гриву. Хвост — орган чрезвычайно деликатный, задремавший было Ананас фыркает и топает ногой. Наталья предупреждает, что нельзя вставать сзади и присаживаться рядом с лошадью на корточки — 600-килограммовая туша может без злого умысла на меня наступить.

Через год Ананаса должны списать. Пока ни одного коня на пенсию еще не отправляли, и кавалеристы не очень представляют, как это будет. «Вроде бы на колбасу… Но не по-человечески как-то. Можно взять себе, но надо не только его выкупить, но и найти место, где потом держать». Пожизненного казенного содержания для животных, даже отличившихся в службе, не предусмотрено.

Заводим ветерана обратно в денник, и он радостно плюхается в грязные опилки.

Самая впечатляющая процедура — отбивка денника. Наталья «выкидывает» Газона в леваду (прогулочный загон), а мне вручает совковую лопату и вилы — вот это как раз чтобы «отбивать», если лопатой не «укопнешь». Гружу содержимое в тачку, у нее только одно колесо, везти тяжело. Компостная куча благоухает метрах в пятидесяти от конюшни.

Кажется, повторив подвиг Геракла, я заслужила некоторую симпатию коллектива. «У нас, вообще-то, в основном деревенские работают», — с удивлением смотрит на меня Геннадий. Всего здесь служат 18 человек. Получают обычную зарплату пэпээсника, никаких доплат за уход за животными не положено. За каждым милиционером закреплено по одной-две лошади. Выбор лошади происходит без всяких сантиментов — есть свободная, на ней кто-то должен ездить. Сотрудник сам занимается дрессировкой. Главное, чтобы милицейская лошадь не боялась города, а ужас здесь везде — машины, тени, железные крышки люков, шуршащие пластиковые бутылки, пакеты и т.д.

...Подметаю коридор. «Не так. Чтобы спина не болела, возьмись повыше», — Настя показывает, как надо правильно держать метлу. Насте шестнадцать, в следующем году заканчивает школу. Давно просилась на конюшню, но мама не пускала, «потому что маленькая была». Зато теперь Настя под свою ответственность привела еще и младшую сестру. Конюшня — практически единственное место, где граждане охотно и совершенно бесплатно оказывают содействие органам. Здесь работают больше десятка девочек-волонтеров: носят десятилитровые ведра с водой и овсом, пасут животных, выезжают на круги. Наверное, без помощи девчонок милиция не справилась бы. Наталья их понимает, улыбается: «Помешанные». Городским детям больше негде увидеть и своими руками потрогать настоящих лошадей: частные коневладельцы никого не подпустят к своим животным, прокат стоит 400—500 рублей за час.

Зажить на пенсию

Дневальный Виктор уже возится с плиткой в углу коридора, обещает пюре, сосиски и суперделикатес из баклажанов и чеснока. Садимся обедать в манеже, это единственное прохладное место. Геннадий вспоминает, как «варил кашу из топора», живя на зарплату молодого милиционера. Первые полгода стажер получает 2,5 тыс рублей, став рядовым — 7,5 тыс. «Жена сидела с ребенком в декрете, зарабатывал я один. После получки сразу ехал на оптовку, покупал 3 кг макарон, 3 кг вермишели, 5 кг сахара, шесть пачек чая. Сейчас живем полегче, за второго ребенка жене 3,5 тысячи дают. Но от этой привычки долго не могли избавиться, брали всего сразу и помногу, хотя вот же он, магазин, у подъезда...»

Служебного жилья пэпээсникам не дают. Геннадий с семьей за 500 рублей снимал комнату в общаге глухонемых. «Прихожу с работы, ребенок ко мне выбегает и пальцами разговаривает, — Жаквалиев изображает язык жестов. — Врач сказала, если до двух лет не переедете, не заговорит». Нашли место в общежитии бывшего военного завода: коридор на семнадцать квартир, две кухонные плиты и один унитаз на всех. «Представляете, да? Возвращаюсь домой, устал как собака, но кто-нибудь да постучится: товарищ милиционер, переругались, иди разнимай. Три-четыре месяца наводил порядок не только на своем втором этаже, но и на первый спускался. Сначала косо смотрели, а потом втянулись, уже никто «02» не хотел вызывать, у нас, мол, своя милиция проживает».

Сейчас, на седьмом году службы, Геннадий получает 11,3 тыс рублей. Из них 8,5 тыс отдает за ипотечный кредит.

Подзаработать можно в Чечне. После полугодовой командировки удается расплатиться с долгами (как правило, за неделю до зарплаты сотрудники регулярно занимают деньги у родственников и неженатых коллег) и отложить в копилку тысяч пятьдесят. На Кавказе побывал почти каждый.

Спрашиваю, что удерживает людей на низкооплачиваемой службе? Большинство милиционеров отвечают: пенсия (даже если до этой пенсии им еще лет десять). «Вместе с «чеченскими» это грубо 6 тысяч. А мне будет всего 40 лет. Устроиться куда-нибудь сторожем и на 16 тысяч зажить», — дневальный Виктор мечтательно разглядывает щели на потолке.

Хозяин поляны

На второй день нужно прибыть к месту службы в форменной одежде. Черные закрытые туфли «без рельефа» и на скромном каблуке, серые брюки, синяя рубашка, погоны, галстук, кепка с кокардой. Все-таки зря я повесила зеркало в прихожей. Или хотя бы не надо было смотреть на себя перед выходом. На улице мои худшие ожидания подтверждаются: на девушку-мента смотрят все. Стоит ответить взглядом, отворачиваются. Ладно, во всем есть свои плюсы. Зато даже в утренний час пик меня ни разу не толкнули (прохожие уворачиваются, как будто я чем-то опасно больна), и автобус дождался, пока я подойду к остановке.

На асфальтовой площадке перед детским лагерем строимся на развод. Майор зачитывает «приказ на службу»: пресекать правонарушения, соблюдать законность, быть вежливыми и корректными с гражданами. Равняйсь, смирно, вперед.

Самое главное в работе кавалериста-дебютанта — залезть на лошадь. Второй этап — правильно сесть, упершись носками в стремена и коленками в крылья седла. «Но», «тпру», повод влево, повод вправо, в принципе, ничего сложного — если опытный прапорщик крепко держит «транспорт» под уздцы.

Прапорщик Игорь Сенаторов раньше служил в подмосковном «киношном» полку, поэтому бегущий сзади «телевизор» (съемочная бригада делает репортаж об акции) его совершенно не смущает. «Снимите вот этот знак «Съезд с дороги запрещен», чтобы телезрители запомнили, что он здесь есть. А то катаются по лесу, как у себя дома, говорят, мол, никакого знака не видели. И вот это снимите, следы культурного отдыха», — Игорь Петрович указывает на лежащие под кустами стаканчики, тарелки и кострища.

В десять утра в лесу ни одного человека. Солнце, зелень, птички поют, кто сказал, что самая лучшая в мире работа — быть смотрителем тропического острова? Здесь ничуть не хуже. Мешает только то, что Норд (конь, которого любезно уступил мне Игорь Петрович) постоянно порывается перекусить подножной травой, и я боюсь вылететь из седла.

«Завтра вся ваша любовь к лошадям улетучится. Болеть будет все», — многозначительно предупреждает младший сержант Алексей Царев. В милицию его пригласили сразу после дембеля. Офицер позвонил на домашний телефон (сержант думает, что списки демобилизованных передают в ГУВД из военкомата), уважительно поинтересовался, «не хотите ли служить». «Наобещали золотые горы, и я купился». Леша служит три года, но до сих пор больше похож на срочника, чем на милиционера: худой, говорит тихо, улыбается грустно. Недавно у него был «залет»: напился, сорвал премию всей роте.

«По двенадцать часов в седле. Недавно ездили в Усть-Курдюм, тридцать километров туда и тридцать обратно. Верховая езда полезна, только когда в меру, иначе начинаются проблемы со спиной. Вот у Игоря Петровича уже в позвоночнике железяка». В дождливую погоду кавалеристам выдают плащи, зимой ватники. А лошади «не растают, не сахарные».

Спрашиваю, почему у конной милиции нет специальной формы. «Была. Галифе, сапоги хромовые. Да сплыла. Что выдали, в том ходим». Обычная «полевка» очень пачкается от лошади. Спрашиваю, кто ее стирает — жена милиционера или служебная химчистка? «Служебная!! Химчистка!! — милиционеры ржут до слез. — Первый раз такое слышим». Новую форму выдают, когда имеющаяся протрется до дыр. Сержант Царев недавно поставил на штаны заплатку.

Раньше милиция имела право доставить нарушителей, которые заехали в лес на машине, разожгли костер или выбросили мусор, в администрацию лесхоза, где им выписывали штраф. Сейчас эту статью из Административного кодекса убрали. «Ничего мы не можем. Ездим здесь для мебели», — Алеша снова грустнеет, а Сенаторов начинает веселую историю о том, как постовые заметили в зеленой зоне иномарку с парой пассажиров, приготовились сделать замечание в духе «берегите природу, мать вашу», но из машины выскочил молодой человек неглиже и, потрясая корочками, заявил: «ФСБ! Мы на задании!». Спрашиваю, почему в такой ситуации милиционер идет лесом, а не пишет рапорт о бесчинствах коллеги из «старшей» структуры. «И далеко этот рапорт уйдет?» — хмыкает сержант. Кумысная поляна — элитное место, непростые граждане встречаются здесь так часто, что даже трудно угадать, кого из отдыхающих нельзя беспокоить. «Увольняют» постовых по нескольку раз за смену.

Однажды на Сенаторова напали стафы, хозяева пешком возвращались с ними в город после боев. Две собаки вцепились в грудь и семенники коню по кличке Березняк. Бедолага упал, подмяв под себя милиционера, Игорь сломал бедро.

Как рассказывают кавалеристы, сотрудники других подразделений ГУВД относились к ним без особого пиетета, подсмеивались над тем, что на городских праздниках конную милицию переодевают то в древних греков, то в буденновцев. Смеяться перестали после матча «Сокол» — «Спартак». На игру приехали около тысячи болельщиков красно-белых. Билетов не хватило, фаны пошли на штурм ворот стадиона. Навстречу выпустили ОМОН, и зря: толпа просто прижала бойцов к стенке в узкой «горловине» стадиона. Отдали приказ выпустить резерв, в том числе конную милицию. Удивительно, но болельщики, не побоявшиеся дубинок ОМОНа, испугались лошадей. Толпу «рассекли» и вывели отряд особого назначения наружу.

Какие бывают «додики»

Сегодня патрулируем городские улицы. Смена начинается в 17.00, длится до 1.00 ночи. Дежурим на набережной. Автомобильный пост — это «уазик» с двумя офицерами. Они проверяют не только прохожих, но и своих сотрудников — рядовых, работающих в пеших постах. При необходимости машина превращается в автозак: нас вызывают, если задержанные отказываются добровольно следовать за пешим милиционером.

Едем на дикий пляж под мостом. Купаться здесь нельзя, это написано метровыми черными буквами на бетонной стенке набережной. Но на песке нет свободного сантиметра. За бортом 41 градус. В салоне тоже, но здесь хоть сквознячок.

«Вот, посмотрите, дикие люди, собираются съесть собаку», — командир отделения Николай Ларин указывает в кусты, где расположились бомжи. Заметив форму, бродяги сбиваются в плотную кучу, всего человек десять. Собака привязана к дереву, придушена, даже не лает. Рядом костер, бутылки с темной жидкостью. На переговоры выходит дама с классическим «фонарем» под глазом, в белом лифчике и серых трусах. Пригибаясь к земле, бегает вокруг милиционеров кругами, гудит что-то вроде «мы тихо» и «через пять минут». Ларин переписывает фамилии бомжей, протяжно кричит в рацию: «Азов 95-72! Азов!..». «На приеме», — откликается дежурка. «Перезвони». Диктует фамилии по мобильнику («чтобы не засорять эфир»). Ждем, пока в дежурной части пробьют их по базе. Предлагаю освободить собаку, потому что убийство животного на глазах маленьких детей (их на пляже предостаточно) будет считаться уголовным преступлением. «А если людям есть нечего? Если они из тюрьмы вышли, квартиру потеряли, на работу судимых не берут?» — спорит Николай. Кто из нас гуманист? Уловив суть разговора, дама с фингалом отвязывает псину, сует ей миску с водой: «У-у, моя сладенькая» — и под ругань добропорядочных отдыхающих ведет через пляж к воде. Оживает мобильник. «Административки на них много?.. Да я знаю, что они бомжи. Ладно, давай». Снимаемся, напомнив бомжам, что «если хоть одна жалоба от граждан...».

Едем на противоположный конец набережной к ротонде. Николай терзает рацию, запрашивает пешие посты. Эфир трещит, сигнал не проходит. Ларин снова звонит по мобильнику в дежурку, оттуда звонят постовым. Жара страшная, воздух дрожит над асфальтовыми ярусами набережной, с поворота видно, как по «духовке» бредут две серые фигуры.

«Додики» (так называют нарушителей, среди них попадаются «негодяи» — это оборзевшие «додики») находятся сами: из-за ротонды выруливают двое мужчин с подругами, в руках пластиковый баллон пива. Милиционеры переписывают имена-отчества, IMEI* мобильников, просят подойти ближе к машине, преувеличенно громко называют «уважаемыми» и «господами». Один из господ неожиданно начинает орать, что «с места не сдвинется», «на каком основании» и т.д. Милиция охотно переходит на повышенный тон. «Гражданина свободной страны» за шкирку препровождают к «уазику».

Везем задержанного в СПМ (стационарный пост милиции) — это белая будка на верхнем ярусе набережной. Внутри можно дышать, работает кондиционер. Две допросные величиной со стенной шкаф, дальше по коридору — комнатка, где сидит оператор видеонаблюдения (камеры расставлены по всей набережной). На стене график работы: по часам расписаны предотвращение преступлений в зоне ответственности, проверка автотранспорта, проверка автобусных остановок, чердаков, подвалов, теплотрасс, прием пищи (на это отводится пятнадцать минут).

...Девять вечера. Электронное табло показывает 37 градусов. Задержанных, красных от жары и выпитого, ведут непрерывным потоком. СПМ уже забит, граждане ждут в очереди на улице.

Кружим по «маршруту следования». Раз за разом — пляж в Затоне, набережная, Бабушкин взвоз, Мичурина, Горького, Челюскинцев. Темные кварталы трущоб и участки оживленных улиц чередуются. Милиционеры ругают телевидение, которое «опустило милицию ниже плинтуса», «раздувает показательный процесс, если пэпээсник возьмет сто рублей».

...Один из 96 (пеших постов) запрашивает поддержку на средний ярус набережной. «Принимаем» двух девушек. Не хотят садиться в машину, ругаются, говорят, что выбросили пиво в мусорку, но менты все равно их взяли, денег хотели. Постовой берет старшую за локоть, девушки сдаются и лезут в салон. Оказавшись внутри машины, задержанные сразу же перестают требовать правосудия и стараются помириться с сотрудниками. Николай деятельно поддерживает мирный порыв, веселит девчонок рассуждениями о женской и мужской логике и в том же оптимистичном настроении сдает в СПМ. «На улице они на публику работают, — объясняют милиционеры «феномен канарейки», — а в машине хоть оборись, никто, кроме ментов, не услышит».

Мажорка

Командир взвода Сергей Спелов предлагает выпить кофе, «поехали в ларек на Радищева, там вся милиция собирается, потому что подешевле». Смеюсь, не верю, что милиционеры экономят на кофе. Сергей тоже смеется: «Меня друзья спрашивают: вам зарплату не прибавили? Нет, отвечаю, так же, червонец. Они говорят: гонишь, ты, наверное, давно за тридцатину получаешь и еще со всех имеешь».

У грязного окошка ларька — очередь серых кепок. Спать во время дежурства нельзя, зато стаканчик кофе стоит пять рублей, а туалет милиция посещает бесплатно — в любое кафе пускают, «потому что мы по служебной надобности». Перерыва на обед (вернее, ужин) в восьмичасовой смене нет, перекусывают на ходу уличным фастфудом.

С милиционерами трудно разговаривать: они не смотрят в глаза и все время озираются по сторонам. Честно признаться, раздражает, вежливо интересуюсь, нельзя ли не крутиться. «А как же. Это же наш хлеб». Привычка сохраняется и в нерабочее время, первыми это замечают жены.

Муж-сотрудник — это почти то же самое, что капитан дальнего плавания. Пэпээсник возвращается с дежурства около 3.30 утра, отсыпается и к 16.00 снова уходит на службу. После четырех рабочих дней положено два выходных, но могут объявить усиление, тогда супруг приезжает домой только помыться. Зато в плане бытовых расходов муж в погонах обходится дешевле, чем без, — потому что у него есть форма. «Гражданской одежды мне нужно очень мало, — говорит Спелов. — На год: пара ботинок, двое джинсов, два джемпера, рубашка».

Как говорит Сергей, после трех-четырех лет службы неприязненное отношение граждан становится привычным и уже не задевает. А вот высказывания родной жены — наоборот.

В основном домашние скандалы происходят из-за денег. Собеседники вслух считают, сколько времени милиционеру нужно копить, например, на отпуск на Черном море. Своя зарплата 10 тыс плюс тысяч 6-7 жены (как правило, супруги работают на низкооплачиваемых должностях с удобным графиком, ведь хоть кто-то должен следить за домом и детьми). Минус 6 тыс за съемную квартиру или 3,5 тыс за коммунальные услуги в собственной (льготы по оплате ЖКУ отменены), еще минус 500—600 рублей на автобус (право на бесплатный проезд также отменено, многие едут на службу из пригорода с пересадками), 300—400 рублей на мобильник для служебных разговоров. Выходит, что копить надо два года, если не покупать ничего, кроме еды. Резюмируют: «Никогда, никогда в этой жизни мент не сможет съездить с семьей на курорт».

Просыпается рация. Вызывают на Соборную.

На площади носится «Тойота» с ревущим глушителем. «Мажорики шалят. Вот, стоят, у одного «мерин», у второго «мерин». «Опель» подъехал, о, третий «мерин». Тише, дверку не открывай, там простенькая машинка едет и со вкусом, «Инфинити», 2,5 миллиона». Милиционеры заключают, что ППС здесь делать нечего, сюда надо гаишников с радаром. Но гаишники почему-то не едут, даже пост с соседнего проспекта Кирова пропал.

Мажоры — это вторая больная тема сотрудников, после маленькой зарплаты (если не считать еще темы размеров предполагаемых «благодарностей» в прокуратуре, ФСБ и судах). «Раньше блатных не было, — говорит Сергей, он в органах с 1993 года, застал «бандитские времена». — Были бандиты, но каждый бандит знал, кто он есть, и лишний раз милицию не злил. А сейчас? Подхожу к 18-летнему пацану, а он мне кричит: у меня папа — мировой судья, у меня будет диплом прокурора и я вас всех пересажаю!». За блатными, как правило, приезжают родственники. Сотрудники горюют: «Ладно бы еще папа сказал, мол, мужики, признаю, сопляк не прав, я ему сам лещей навтыкаю. Но нет, машет «корками».

...Последнего клиента «принимаем» у ларька на Чернышевской, куда заехали за кефиром. Паренек сам стучится в окно «уазика», нечленораздельно говорит, что дал кому-то пинка на слабо. Ларин моментально подхватывает: «Да-да, нам только что пожаловались. Садись в машину, быстренько проверим тебя и домой пойдешь». Удивительно, как много люди готовы рассказать, услышав от милиционера доброе слово. Парня зовут Ярослав, он окончил политех, живет там-то, присмотрел работу в такой-то фирме, отмечает день рождения друга имярек, сидят в скверике на лавочке, столько-то человек, пьют следующие напитки. Исповедавшись, Ярослав замечает, что машина едет. Хлопает пьяными глазами, улыбается, растерян. Уже на подъезде к СПМ выясняется, что пинка он никому не давал. Компания играла в фанты. Предыдущему игроку досталось задание зайти в ларек, встать на колени перед продавщицей и просить прощения. «Она так о… о… офигела, — Ярослав икает от смеха, — ведь мы ей ничего не делали». А ему выпало «приколоться над ментами». «Ничего, ничего, выходи, там во всем разберутся», — ласково обещает Николай.

* Международный идентификатор мобильного оборудования, число, уникальное для каждого мобильного телефона.

Важное замечание

Репортаж нашего корреспондента Елены Костюченко «От рассвета до рассвета» (см. №55 «Новой» от 27.05.2009) — о том, как она работала стажером-криминалистом в московском отделении милиции, вызвал шквал откликов в отделениях милиции, в министерстве, а также на различных форумах и на страницах ЖЖ.

В №62 от 15.06.2009 мы опубликовали часть из них, в том числе ответ начальника Управления информации и общественных связей ГУВД Москвы В.А. Бирюкова. Цитата из ответа: «Неоднократные публикации в Вашей газете <...> материалов о деятельности органов внутренних дел порочат честь и достоинство преданных долгу и безупречно исполняющих служебные обязанности сотрудников органов внутренних дел».

Во избежание недоразумений (на всякий случай) сообщаем, что сегодняшний материал Надежды Андреевой никак не связан с попыткой «обелить» сотрудников органов внутренних дел. Надежда Андреева написала то, что увидела. Впрочем, как и Елена Костюченко.