Про культурные шоки

Между прочим, собрался я как-то раз к токийской подруге в гости, прилично оделся. Решил преподнести цветы, зашел в магазин. Продавец учтиво спросил: «Вы ведь на кладбище собрались? Сейчас подберем». Я смутился, поскольку не оправдал ожиданий, но все-таки промямлил: «Нет, мне девушке подарить». Теперь смутился уже продавец, но розы у него оказались.

Подруга встречала меня возле станции метро. Вручаю букет. Она озирается по сторонам: «В последний раз мне дарили цветы, когда я училась в Москве пятнадцать лет назад. А у нас это не принято. Может, вы сами до дому донесете, а то на меня все глазеть станут?» Я отказался, сказав, что все будут смотреть на нее с завистью. Японка с робостью повиновалась и приняла гордый вид.

Дошли до дому, хозяину я подарил металлическую баночку с сушеными белыми грибами — сам собирал, сам сушил. В Японии много что растет, но только не белые грибы. Пускай, думаю, мои друзья русским супчиком побалуются. Сынишка заинтересовался содержимым банки, сорвал крышку и не понял, что это такое. «Да ты только понюхай!» — подбодрил я его. Парень опасливо поднес банку к носу. «Ну как? Здорово ведь пахнет!» — с детским восторгом произнес я. И услышал твердое мужское слово: «Ну и вонища!» С этими словами сынок с отвращением вернул банку папе.

Сели вечерять. Желая угодить русскому человеку, хозяин разлил водку. «Мы, вообще-то, водки не держим, это муж специально в магазин ходил, но русской водки там не оказалось, только английская, вы уж извините», — похвалила своего мужа моя подруга. Но я в тот несчастливый месяц по настоянию русского врача водки не пил — только воду. Хозяину пришлось выпить в одиночку. Он поднял рюмку с самурайской готовностью к смерти. Я видел, насколько ему погано. Русский человек в момент подъема рюмки закатывает глаза от удовольствия, а этот выпучил их от ужаса.

После этого мы принялись обсуждать литературные проблемы и остались очень довольны друг другом: наши вкусы совпали. «Гуманитарии всех стран, соединяйтесь!» — громко произносил я про себя в вагоне метро на обратном пути. Но никто не обратил на меня ни малейшего внимания.

* * *

Однажды в моей квартире ненадолго поселилась оперная певица. Когда она распевалась по утрам, люстра покачивалась от мощи ее голоса. Певица была уже не первой молодости, но школьную программу помнила твердо. Кроме того, историю и политику она осмысляла исключительно конкретно — имея в виду себя. Стороннику «сильной руки», неизвестно как случившемуся в моем доме, она возражала жарко: «Неправда это, что при авторитаризме порядку больше! Вспомните про русского царя! Крестьяне тогда жили очень бедно, от непосильного труда у них частенько вскакивала пупочная грыжа. А у рабочих не хватало кроватей, и они отдыхали на них по очереди. А актрисы, между прочим, не всегда спали с тем, с кем захочется!»

Слушайте, слушайте, монархисты, голос колоратурного сопрано!

* * *

С моей японской подружкой по имени Юриэ мы отправились в храм Тосёгу, что в городке Кавагоэ, под Токио. Едва успели к закрытию. Юриэ облачилась в кимоно, что теперь большая редкость. Кимоно было Юриэ к лицу. Вообще-то, кимоно всем японкам к лицу. Пожилой билетер с некоторой досадой отметил, что посетителей сегодня приезжало много, но Юриэ оказалась всего третьей женщиной в японском наряде. Сам он был в синей курточке международного образца.

Мы осмотрели храм; стемнело, и по обратной дороге к станции мы заблудились в переулках. Следовало спросить дорогу, но Юриэ застеснялась: теперь у всех навигаторы, а у нее нет. Как-то неловко: что люди подумают? Пришлось спрашивать мне: иностранцу в Японии всё можно. Я остановил тетеньку, которая предавалась джоггингу. Она оказалась предельно любезной, обещалась проводить до станции, но при условии, что мы побежим вслед за ней. Мне-то ничего, я был в джинсах, а вот Юриэ бежать в кимоно не с руки (если, конечно, можно так выразиться). Тем не менее до станции мы все-таки добежали и благодарственно помахали в спину тетеньке, которая немедленно прибавила в скорости.

Та экскурсия подвигла Юриэ на покупку навигатора, и с тех пор она никогда не плутала. У меня же навигатора как не было, так и нет. И я тоже ни разу не заблудился. Живу я в Москве, а это мой родной город, так что дорогу спрашивают у меня. А в лесу я ориентируюсь как самое обыкновенное животное.

* * *

О, Сицилия! О, Ачитрецца! Кристальная вода, испятнанная черными глыбами лавы, вылившейся прямиком из Этны. Злобные медузы, которых боятся даже беспечные местные жители. Лангусты, креветки и рыбы, сплавляющиеся по пищеводу. Домишки, облупившиеся от огнедышащего солнца и беспросветной лени аборигенов. Сиеста здесь не время дня, а состояние души. Стремящиеся сделать карьеру юноши предпочитают торговать наркотой прямо на пляже. Уже добившиеся своего полицейские наблюдают за ними из служебных автомобилей и ведут строгий учет проданных доз. Смотри, не балуй, парень! Не забудь, кто у тебя в доле! От купален тянет сладким гашишным дымком.

Прибрежные жители во всем мире не слишком жалуют морское купание. Хватит, накупались! Хотим жить на суше! Не то в Ачитрецце. Вальяжные аборигены заполняют вечером пляжики, перемывают косточки в изумительно чистой воде. Вот вижу мужчину: болтается с дыхательной трубкой метрах в пяти от берега, обозревает сквозь маску чудный подводный мир. Зачем заплывать дальше, если и так всё видно? Тут его женушка, беспечно сидящая на берегу, не выдерживает безмолвия и разлуки, поднимается с гальки, кричит: «Пьетро!» Лицо Пьетро погружено в соляной раствор, не слышит. Жена подходит к береговой кромке: «Пьетро!» Ноль внимания. Она замачивает загорелые ножки в ленивой воде и снова кричит — никакого толку. Ее распирает от внутреннего жара, она решительно рассекает своим гладким телом покорную воду, подбирается к мужу, хватает за шевелюру, и над гладью показывается его изумленная морда. Сорвав другой рукой маску и не отпуская волос, произносит одну-единственную негодующую фразу и тыкает мужнину башку обратно в воду, не дав ему ни малейшего шанса вставить оправдательное словцо. Что она там ему выговаривала, остается для меня загадкой. Могу только строить предположения. Например: опять, кретин, забыл выключить в сортире свет… Или: зачем я, несчастная, за такого негодяя вышла замуж… Или…

В общем, сказала и сказала, вернулась на берег, стала чистить банан — до следующего приступа негодования или восторга.

* * *

Дело было в постсоветское время в Крыму, в поселке Орджоникидзе. Вот одна тетка покупает у другой молоко. Сделка совершается прямо в трясущемся автобусе. У теток — по трехлитровой банке. Только у одной банка полная, а у другой — пустая. Оберегая свою частную собственность, они не обмениваются банками, но на полном ходу начинают молоко переливать. Конечно, пролили на пол. Рассердились и стали бранить водилу — зачем он, мол, так на поворотах дергает!

С тех пор в геополитике изменилось многое. Живы ли еще те тетки?

* * *

Ехал в московском метро. Рядом стоял подвыпивший мужчина. Видный, кровь с молоком, но перегаром от него несло ужасно. Газовый состав перегара был таков: водка не первой свежести, половина соленого огурца, краюха черного хлеба, лук и чеснок — по вкусу. Квашеной капустки, кажется, не сыскалось. Обоняя, я вспомнил, что согласно древнеиндийским установлениям дохнувшему на брахмана перегаром полагалась смертная казнь. Впрочем, здесь тебе не Индия, да и я на брахмана не похож. В общем, места я себе не находил — всё пытался увернуться от флюидов. Наконец мужчина тоже не выдержал: «Родина — это тебе не мисс какая-нибудь! Сразу видно, что не православный!» Я в очередной раз отвернулся, подумал, что таким вот — только кровь с молоком сдавать. Когда он выходил, я заметил на лацкане его пиджака донорский значок. Тогда я задумался о посмертной судьбе потребителя этой православной смеси.

Александр Мещеряков