Обменнопленные

На сегодняшний день в розыске числятся более тысячи человек - половина с той войны, половина с этой. (Фото: Юрий Козырев)

"Завтра будешь присутствовать при освобождении заложника". Это обещание оказалось, пожалуй, самым драматичным моментом поездки в Чечню вместе с сотрудниками Временной группы розыска. Назавтра мы с этими сотрудниками, называть которых мне запрещено, трясемся три часа от Моздока до Гудермеса, где должны встретиться с посредником, связанным с теми, кто удерживает "заложника". Заложника на самом деле следовало бы называть военнопленным, но так как официально нет войны, то нет и пленных, а есть только "насильственно удерживаемые". Это означает, с одной стороны, что участники боевых действий уравниваются с попавшими в заложники гражданскими лицами, а с другой - что вооруженные силы считают плененных дезертирами. Но об этом чуть ниже. Пока мы едем в Гудермес.

Оба моих спутника в чинах. У старшего из них, сорокалетнего афганского генерала - назовем его для удобства Сергеем - своя география Чечни. Когда мы проезжаем станицу Галюгаевскую на границе Ставропольского края с Чечней, Сергей говорит: "Здесь я полтора дня пролежал". В засаде. В 1997 году освобождали милиционера Сергеева. Долго вели переговоры и вроде договорились об обмене. Попросили предъявить милиционера, а когда его привезли, перешли к силовым методам. "Рисковали, конечно, - говорит Сергей. - Они могли сразу убить заложника. Но мы успели его схватить". Похитители, впрочем, живыми вернулись в Грозный.

Въезжаем в Чечню. "Здесь вот была чеченская таможенно-пограничная служба, - говорит Сергей, указывая на несколько низких бетонных строений слева от трассы. - Сюда привозили похищенных и держали их вот там, - он показывает на одноэтажное серое здание с заколоченными окнами. - Масхадов не мог об этом не знать". Вскоре въезжаем в станицу Мекенскую. "Здесь один чеченец за один день в 1999 году расстрелял 35 человек русскоязычных", - сообщает Сергей. Следующие два часа проходят в напряженном молчании. Солнцезащитные козырьки машины опущены, в руках у Сергея два пистолета - его собственный и офицера, сидящего за рулем, - мне велено "в случае чего" упасть на пол за сиденье. Последнее время ездить по "освобожденной" Чечне становится все опаснее, а если кто опознает Сергея, то мы и вовсе обречены. Тем обиднее, что все "переговоры" в Гудермесе оказываются просто ужином в бункере, который служит столовой представительства президента России в Чечне.

Наш собеседник - высокопоставленный сотрудник представительства, чеченец. Его мне назвать как раз разрешено, но делать этого не хочется. Он нетрезв, и вряд ли отдает себе отчет в том, что говорит в присутствии журналистки. Между войнами он помогал российской стороне освобождать пленных, затем сам попал в заложники. "Они меня 11 месяцев держали. Вышел без зубов и с вот такой бородой", - проводит рукой у пояса.

Сергей спрашивает, был ли там еще кто-нибудь.
"Не знаю. Двери такие раздвижные, как в трамвае, чувствуется, что за ними кто-то есть, но я не видел. Как они зубы плоскогубцами дерут! Заходят: "Открывай рот". Не открываю. А потом думаю: все равно ведь заставят открыть. Паяльник в жопу вставят - и откроешь как миленький. Он думал, что я заору. А я: только бы не заорать! Он еще вырывает. А я молчу. Он - я не буду при женщине говорить, что делает, - но я молчу. Такая вот дурацкая человеческая гордость. А потом уходит, и думаешь: если б я закричал, может, он не стал бы столько..."

Рассказ этого человека с коричневой от солнца кожей и глубокими, как ножом вырезанными, морщинами Сергея явно мало интересует. Он терпит пьяного собеседника ради другого: в разговоре проскальзывают подробности, которые могут быть ему полезны.

"Моя жена - она, кстати, сошла с ума, когда меня взяли, - говорит чеченец и сам себя перебивает: - Серег, а в Афганистане было легче, чем здесь?"
"Легче".
"Я так и думал. Хоть знал, что не в своих стреляешь". Сергей, правда, вовсе не воспринимает чеченцев как "своих". Он называет их "обезьянами" и несколько раз просит, чтобы я не писала, что группа розыска ведет переговоры с чеченцами. Этого запрета я осмелюсь ослушаться, потому как очевидно, что другого способа выяснить местонахождение пропавших солдат и освободить их не было и нет. А "насильственно удерживаемых" военнослужащих, по сведениям группы розыска, в Чечне человек 250-300, в розыске числятся 560. Это только те, кто попал в плен в ходе нынешней кампании. "С прошлой кампании никого в живых нет", - утверждает Сергей. Пропавшими без вести, однако, с той войны числятся около 550 человек. Сергей утверждает, что во время поездки в Гудермес он нашел тело одного из них, милиционера Лунева, пропавшего в 1996 году.

Лунев приехал в Чечню в поисках своих плененных отца и сестры - тоже милиционеров. "Он думал, что он Рэмбо - сотрудник ОМОНа, крутой, - говорит Сергей. - Это стоило ему жизни". Позже кто-то из арестованных чеченцев рассказал, что милиционера убили в Грозном и бросили в колодец, неизвестно, в каком районе. Теперь в одном из колодцев города обнаружено тело, одетое в камуфляж. На основании чего Сергей делает вывод, что это именно милиционер Лунев? "Ну сколько могло быть тел в форме, сброшенных в колодец?" Вообще-то сколько угодно. Не меньше, чем историй матерей, получивших взамен тела своего сына чужое.

Подмена
"19 января 2000 года к нам пришла похоронка о погибшем сыне, - читаю заявление Марии Волковой из Пензы, обратившейся в Комитет солдатских матерей. - Через 5-6 дней пришел оцинкованный гроб. Когда опознали, что в гробу находится чужой мальчик, не наш Алеша, гроб увезли. Мы по телефону стали звонить в Буденновск. Начальник нам ответил, что в погибших мы его не считаем, в госпитале его нет. А Буденновск считает, что он находится в побеге, так как напугался войны". Как выяснилось, 14 января - за пять дней до того, как Волковым пришла похоронка - на Алешу было заведено уголовное дело за то, что он якобы "самовольно оставил часть".

"С точки зрения военных солдат либо находится в части, либо он преступник", - объясняет секретарь Совета комитетов солдатских матерей Валентина Мельникова. Опять-таки: если нет войны, значит, нет и военнопленных. Если солдата нет в части, значит, он бежал. А как его искать? Только завести уголовное дело и объявить в розыск. Это не только обидно и унизительно, но и имеет вполне конкретные материальные последствия: ведь преступникам, дезертирам не положена зарплата или пенсия. Наученные Комитетом солдатских матерей, матери исчезнувших в ту войну обращаются в суд с просьбой признать сыновей "безвестно пропавшими" - и только после решения суда начинают получать какие-то деньги.

А "дезертир" Алеша Волков объявился 23 апреля. Кто-то позвонил матери и велел ехать за сыном в Грозный. С 3 мая он дома. Теперь ему придется добиваться закрытия уголовного дела.

Понимая, что армия считает их преступниками, многие бывшие пленные, попав на свободу, ложатся на дно. Вот объяснительная записка, составленная по совету Комитета солдатских матерей: "Я (фамилия, имя), проходя службу в части # 3642, был отправлен в апреле 1995 года в Бачи-Юрт на боевые действия. В мае около освобожденной деревни, где стояла часть, вечером я пошел за водой к колодцу и был захвачен чеченцами в плен. Оружия при себе не было. До августа 1999 г. находился в плену. Не обращался в военкомат (по возвращении домой. - "Итоги") по причине, что не знал о действии "чеченской" амнистии. Об этом узнал 07.04.2000 г., обратившись в Комитет солдатских матерей".

Этого парня выкупили родители - после более чем четырех лет в плену. Это к вопросу о том, есть ли еще "насильственно удерживаемые" с первой кампании. Впрочем, теперь уже Валентина Мельникова склонна согласиться с оценкой Сергея из группы розыска. "Конечно, после того, как наши там все разбомбили, в живых вряд ли кто остался", - говорит она.

Чужие трупы
Временная группа розыска военнослужащих подчиняется Комиссии при президенте России по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести, организованной в 1993 году как совместная российско-американская организация, призванная искать пропавших в ходе Второй мировой, корейской и вьетнамской войн. В 1995 году появилась группа розыска пропавших в Чечне. Из тех, кто пропал в ходе первой кампании, группа освободила 1869 человек на Северном Кавказе и, как выражается глава комиссии, начальник Института военной истории Владимир Золотарев, "установлено местонахождение 897 человек на остальной территории России". Это в основном похожие случаи: солдаты, освободившиеся и попавшие домой без помощи военных.

В 1996 году появилась совместная российско-чеченская группа розыска. С чеченской стороны ее возглавлял тогдашний министр внутренних дел Чечни Казбек Махашев. Совместными усилиями составили список 496 мест массового захоронения на территории Чечни, начали проводить эксгумации. После вывода федеральных войск из Чечни работа совместной группы на время заглохла. Формально она не прекращала существования, но совещания на территории Чечни стали невозможными: сами члены группы обоснованно опасались оказаться в заложниках.

Однако у обеих сторон без вести пропавшими все еще числилось по полторы тысячи человек, чьи родственники продолжали поиски доступными им способами. Солдатские матери ездили в Чечню, иногда находили своих сыновей, иногда их трупы, иногда сами попадали в плен. Часто родственники прибегали к обману. Например, рассказывает сотрудник правозащитного центра "Мемориал" Александр Черкасов, в 1996 году одна чеченская семья сообщила, что у них находится разыскиваемый матерью капитан Каюков, но что в обмен за него они требуют выяснения судьбы четырех своих родственников. Правозащитникам удалось выяснить, что все четверо были расстреляны еще в феврале 1995 года. Пока они думали, как же сообщить об этом семье, тело капитана Каюкова обнаружилось в одной из безымянных могил вместе с телами нескольких гражданских лиц. Чеченская семья, как выяснилось, просто вытянула его фамилию из легкодоступного списка пропавших без вести. Теперь правозащитники держат имеющиеся у них списки в секрете: слишком легко спекулировать этими фамилиями.

В прошлом году деятельность совместной рабочей группы в некотором объеме возобновилась благодаря тому, что в федеральный бюджет были заложены средства на эксгумацию на территории Чечни. В Грозном еще в 1996 году была оборудована "лаборатория первичного опознания", призванная сортировать трупы на чеченцев и всех прочих. Последних отправляли в вагонах-рефрижераторах в Ростов, в знаменитую 124-ю лабораторию, на опознание.

Теперь от грозненской лаборатории осталось частично разрушенное и полностью разграбленное здание близ железнодорожного вокзала и четыре вагона на запасных путях. Назвать их вагонами-рефрижераторами можно только условно: при том что в городе уже несколько месяцев нет электричества, они, конечно, не рефрижераторы. В один из вагонов при обстреле города было прямое попадание, и все, что было внутри, сгорело. У другого взрывной волной выбило двери, но тела остались. Два условно целых вагона тоже уже давно негерметичны. Начальник станции Умар Саипов говорит, что из вагонов постоянно воруют: носилки (брезентовые с металлическим каркасом), фольгу, в которую заворачивались тела. При этом, разумеется, разносят по городу заразу: трупы уже давно разлагаются на жаре.

Казалось бы, трупы надо просто перезахоронить, как хоронят сейчас сотни трупов в Грозном, - силами МЧС, во избежание эпидемий (см. "Итоги", # 18, 2000). Но сложность заключается в том, что никто не желает признать эти тела своими. Саипов категорически утверждает, что вагоны вместе с трупами пригнали из Ростова на идентификацию и что это трупы российских военнослужащих. Это, конечно, очевидный абсурд, учитывая, что головная лаборатория находится именно в Ростове. Но Саипов ждет, чтобы трупы забрали, и сам захоронения добиваться не собирается.

Вагоны действительно пригнали из Ростова, но пустыми. Содержимое - это останки, эксгумированные на территории Чечни летом прошлого года. Владимир Щербаков, глава ростовской лаборатории, настаивает, что военнослужащих среди них нет - всех забрали в Ростов. У главы президентской комиссии Золотарева другое мнение: останки в вагонах, говорит он, были приготовлены для эвакуации. Иными словами, большинство из них предположительно военнослужащие. Трупы в таком состоянии, что определить возраст или даже пол непрофессионал не может - но могу свидетельствовать, что по крайней мере на одном из трупов надет солдатский сапог, каких на чеченцах никогда не увидишь. Так или иначе, каждого из этих мертвых кто-то где-то ищет уже несколько лет.

Хранилище мертвых
В вагонах-рефрижераторах в Ростове хранятся еще 254 тела военнослужащих, погибших в ходе первой чеченской войны. Из них 24, как выражаются судмедэксперты, "пригодны для визуального опознания", но никто за ними не приезжает. Возможно, это сироты, а возможно, что между ноябрем 1994 года, когда военные начали погибать в Чечне, и февралем 1995-го, когда начала работать лаборатория, их родителям выслали чужие тела. Сколько в ведении лаборатории неопознанных тел с этой кампании, Владимир Щербаков говорить отказывается, но по нашим сведениям их не меньше 300. Недавно захоронены неопознанные тела более ста жителей Чечни, погибших в первую кампанию. "Информация по ним может быть только у МВД Чечни, но где теперь та Чечня и то МВД, - объясняет Щербаков. - Так что тут исчерпана разумная достаточность". Термин "разумная достаточность", как и многие методы, применяющиеся в лаборатории, придуман самими сотрудниками в ходе работы и обозначает "те пределы, за которыми любое исследование дает результаты, повторяющие уже полученные".


В Ростове в вагонах-рефрижераторах (внизу), где хранятся неопознанные тела солдат с той войны, еще остались те, кого можно "опознать визуально". (Фото: Юрий Козырев)

Полковник Щербаков - уникальная личность. Его боготворят общественники - фонд Сороса дал ему премию, солдатские матери и правозащитники произносят его фамилию с благоговением - и недолюбливают военные. Генерал Сергей ворчит, что Щербаков слишком много внимания уделяет своим научным разработкам, а гора неопознанных тел растет. Валентина Мельникова из Комитета солдатских матерей объясняет: "Лаборатория Щербакова сейчас военным не нужна. Она выявляет свинство, которое творится с людьми: они поступают без жетонов, без документов". Сам Щербаков говорит, что жетоны - "сплошное расстройство": солдаты вечно меняются ими "на счастье", и в результате тела поступают с неверными данными - и хорошо, когда в лабораторию, а не сразу родителям. Мельникова добавляет, что командиры, во-первых, отказываются объяснять солдатам важность хранения собственного жетона, а во-вторых, давно должны бы создать документы с фотографией и обязать бойцов носить их при себе. Сам Щербаков написал законопроект, обязывающий военкоматы брать у новобранцев отпечатки пальцев, образцы крови, но комиссия при президенте, которая должна по логике вещей продвигать этот законопроект в Думе, этим явно не занимается. Владимир Золотарев не мог даже сказать мне, кем из депутатов представлен этот законопроект, если представлен вообще.

Впрочем, сам Щербаков говорит, что даже существование его лаборатории - огромный шаг вперед для России. "В Отечественную войну хоронили на месте смерти и посылали похоронку, - говорит он. - В афганскую войну запаивали в цинк, вскрывать гроб было запрещено". Так что в феврале 1995 года, когда была создана лаборатория, она начинала работу с нуля. Та самая "научная работа", за которую критикует Щербакова Сергей, - это создание уникальных методов опознания тел. Например, используя отпечатки пальцев погибшего и возможных родственников. "Все слышали про ДНК, - говорит Щербаков, - но мы по бедности пошли другим путем - при помощи бумаги и типографской краски. Не надо было велосипед изобретать: то, что отпечатки пальцев наследуются, известно с ХIХ века". Изобретать пришлось компьютерную программу для сравнения отпечатков. Вообще специальных компьютерных программ здесь создано около десятка: для сопоставления генетических данных, информации о зубах, для "портретно-черепного совмещения".

Больше всего от других военных учреждений 124-я лаборатория отличается тем, что здесь все - штучный товар. На всех компьютерах, телефонных и прочих аппаратах - таблички: "Подарок А.И. Лебедя"; "Подарок Комитета солдатских матерей"; "Подарок администрации Ростова-на-Дону". Работают здесь девять офицеров и 51 гражданский человек. Компьютерщик Анатолий Самарин со шкиперской бородкой, утверждающий, что он родом из НИИЧАВО, автор всех здешних программ. Лаборант Светлана Алексеевна объясняет: "Здесь же не только отпечатки пальцев. У нас тут родители рыдают, их в храм надо отправлять, объяснять им, как каяться". Завхоз Анатолий Котляров, полковник запаса, проработавший 33 года на плесецком полигоне заместителем начальника по испытаниям, рассказывает: "Вот купили дрель: девчата приходят - надо в черепе надрез сделать, а чем, как не дрелью? Или: "Анатолий Иванович, кость резать нечем, дайте пилу по металлу". Паяльник купил - себе купил! - а они: "Нужно трещины в черепах запаивать, чтоб окончательно не развалились". Или вот приехала мать - ну, женщина она и есть женщина, - говорит: "Не уеду, пока вы мне его в деревянном гробу не отдадите". А у нас ни дерева, ничего. Но начальник говорит: "Анатолий Иванович, умоляю, сделай ей". Ну, мы с бойцами три дня по мусору искали, сколотили ей, довольна осталась".

"Довольна" - странное слово для матери, получившей тело своего убитого сына. Тем не менее, говорят сотрудники, когда родителям говорят, что они признали своего сына в чужом - а такое, хоть и нечасто, но бывает - первая реакция бывает резко отрицательной. Затем просыпается надежда: если нет тела, то, может, сын еще жив. И начинается бесконечный, почти всегда обреченный поиск.

Поиск без конца
С первой чеченской войны остались сотни людей с обеих сторон, не оставляющие поисков своих близких. В Чечне ходят упорные слухи, что на территории России существуют по крайней мере две секретные зоны, где содержатся чеченцы, схваченные четыре-пять лет назад. Российские правозащитники считают, что это невозможно: нет ни механизма для того, чтобы "засекретить" заключенных внутри пенитенциарной системы, ни резона это делать. Впрочем, вполне понятно, почему очень многие чеченцы верят в этот миф: во-первых, он ничуть не менее вероятен, чем, например, то, что армия будет бомбить город на территории своей страны или что целый народ может быть депортирован; во-вторых, никто, включая Владимира Золотарева, не сомневается в возможности того, что несколько чеченцев, пропавших во время той кампании, осуждены по уголовным статьям и сидят в колониях в России, пока родственники их разыскивают. "Это огромный миф, в основе которого - маленькое зернышко, размером с маковое", - говорит сотрудница "Мемориала" Ольга Трусевич. Ее коллега Александр Черкасов добавляет: "С тем, что родственников, скорее всего, после форсированного допроса закопали в землю, никто не смирится. Люди заинтересованы не столько найти могилу, сколько искать бесконечно".

По сведениям "Мемориала", число таких бесконечно ищущих с чеченской стороны благодаря действиям федеральных сил растет ежедневно. При том, что созданные на территории Чечни фильтрационные пункты формально являются следственными изоляторами в системе Главного управления исполнения наказаний, подчас довольно много времени проходит между задержанием - скажем, на блокпосту - и "оприходованием" задержанного. А иногда человек пропадает, и никаких следов его задержания, кроме рассказов очевидцев, нет. В "Мемориале" скопились стопки заявлений: Изнауров Якуб, 1966 года рождения, 5 февраля уведен военными из дому в Грозном в неизвестном направлении; в тот же день из села Шами-Юрт уведены Ислам Ибрагимов и братья Альви и Ахмед Дашаевы, тело последнего найдено в лесу 7 марта; 18 февраля трое мужчин на двух автомобилях были отделены от колонны беженцев на блокпосту у села Дуба-Юрт, их автомобили, расплющенные бронетехникой, обнаружились в конце марта; и так далее. "Почему возможны пропавшие без вести после задержания? - спрашивает Черкасов. - Потому что за них никто не отвечает". Поэтому их можно безнаказанно убить и закопать, не отходя от блокпоста, - подобные случаи в первую кампанию доказаны. Но Александр Черкасов имеет в виду не только тайные могилы преступно убитых, но и безымянные могилы погибших, например, за время бомбардировок Грозного, и перезахороненных силами МЧС.

Похоже, время подобных предостережений прошло. Масштабы исчезновений как чеченцев, так и российских военнослужащих уже можно считать катастрофическими - ведь с российской стороны пропавших уже столько же, сколько осталось с той кампании. Освобождения, по словам Владимира Золотарева, "носят стихийно-спорадический характер". Это при том, что был опыт работы в той кампании, и, как считалось, можно будет использовать чеченцев, задержанных в Чечне и за ее пределами, в качестве "обменного фонда". Обмены происходят, говорит Золотарев, но не носят систематического характера. Именно это и выводит из себя Валентину Мельникову из Комитета солдатских матерей: матери, разыскивающие сыновей, обращаются в комитет чуть ли не каждый день, группа розыска, как она считает, делает далеко не все возможное, торгуясь с чеченцами о том, кого те освободят в первую или во вторую очередь, - вместо того, чтобы организовать максимальное количество обменов. Возможно, тут она не права, ведь всякий успешный обмен некоторым образом поощряет бандитов. Но поспорить с другим ее утверждением невозможно: 15 мая, подчеркивает она, истек срок думской амнистии для участников чеченских вооруженных формирований, который служил юридическим обоснованием для освобождения чеченцев в ходе обмена. Таким образом, российская сторона осталась без обменного фонда.

Генерал Сергей уверял меня, что группа розыска освобождает военнослужащих без всякого обмена. Правда, посредник, на встречу с которым мы ехали в Гудермес, так и не явился. Через несколько минут после того, как мы вернулись в штаб в Моздоке, зазвонил телефон. "Обнаружился человек около Гудермеса, - с гордостью сообщил Сергей, повесив трубку, и назвал имя и фамилию пленного. - Завтра едем освобождать заложника. Если останешься, можешь поприсутствовать". Я не осталась: слишком ненадежным было обещание.


Ростовская лаборатория по идентификации погибших начала работать в феврале 95-го. Ее глава, полковник Владимир Щербаков, говорит, что с первой чеченской войны у них осталось еще 254 неопознанных тела. Сколько в ведении лаборатории неопознанных тел с этой кампании, он говорить не хочет. (Фото: Юрий Козырев)