ЕСЛИ ПРОБЬЕШЬ СТЕНУ ГОЛОВОЙ…

Свидание

В конце 2006 года вышли воспоминания председателя Московской Хельсинкской группы Людмилы АЛЕКСЕЕВОЙ «Поколение оттепели». История правозащитного движения в СССР и «Хроники текущих событий», создание в 1976-м Хельсинкской группы, друзья —...

В конце 2006 года вышли воспоминания председателя Московской Хельсинкской группы Людмилы АЛЕКСЕЕВОЙ «Поколение оттепели». История правозащитного движения в СССР и «Хроники текущих событий», создание в 1976-м Хельсинкской группы, друзья — Софья Каллистратова, Юрий Орлов, Лариса Богораз, Томас Венцлова — герои книги.Воспоминания лаконичны — и почти вне текста остался быт «подпольщиков» 1960—1970-х. «Поколение оттепели» — отчасти пролог к самому, возможно, интересному периоду жизни Московской Хельсинкской группы.К сегодняшнему. Когда правозащитные организации возникли во всех 89 регионах страны. Сеть бесплатных юридических консультаций, трехлетний проект Мониторинга прав человека в РФ продолжают опыт Хельсинкской группы 1970-х.МХГ строит явную сеть порядочных людей на «одной седьмой» части суши. Для того чтобы не пришлось снова строить т а й н ы е.О 1960—1970-х и о нашем времени говорит Людмила АЛЕКСЕЕВА.

— Людмила Михайловна, как вы строили «горизонтальные связи» в СССР?— Та жизнь нас научила одному правилу (его хорошо сформулировала Наташа Горбаневская). «Если ты что-то делаешь, не рассказывай никому, кроме тех, кто нужен, чтобы это сделать».Мы ведь были за гласность. Нам претила подпольщина. Но реальность требовала осторожности. Поэтому я до сих пор знаю только то, в чем участвовала сама.Когда в 1965 году посадили Даниэля и Синявского, все мы были в ужасе. Мы тогда очень мало знали. И твердо верили словам Хрущева: «В СССР больше политзаключенных нет». Но если нет, с кем Юлику придется сидеть? Среди уголовников?Потом пошли письма от Даниэля. Сидят прибалты, украинцы, баптисты… Да целый мир «политических»!Лагерь, где сидел Даниэль, устроен был так: дорога, по одну сторону — жилая зона, по другую — рабочая. Когда они шли утром на работу, а вечером с работы, натягивались стальные тросы, к ним вставали конвоиры.Когда приезжали жены, они тоже ходили к этим тросам, и приехали одновременно: Лариса Богораз к Юлику, Нина Караванская к Святославу Караванскому. Они стояли рядом.Когда Юлик проходил, он крикнул: «Познакомьтесь!».Прошла колонна. Лариса сказала: «Я — Лариса Богораз, жена Юлия Даниэля». «А я — Нина Караванская, жена…». И они обнялись.Нина на обратном пути задержалась в Москве. Она связала нас с целым кругом людей с Украины. И у меня в доме вскоре образовался «украинский постоялый двор». Ведь как были устроены транспортные пути в СССР? Добраться до Москвы. Сделать здесь пересадку. И ехать — из Одессы в Мордовию.У заключенных были жены и матери. Ездили в лагерь часто с детьми.

Они звонили и сообщали, когда будут в Москве. Мы этих женщин встречали на вокзале: все они были с тяжелыми чемоданами. Везли к себе. Заранее хлопотали, доставали сухую колбасу для их передач. Если ехал старый человек или женщина с детьми, кто-то из молодых москвичей (обычно наши сыновья) провожал семью до лагеря.…У Наташи Горбаневской так же жили прибалты. У кого-то еще — баптисты.Так было в конце 1960-х. А в 1970-х я говорила: не то, что у нас в доме контора Московской Хельсинкской группы, а наоборот — семья живет в конторе Московской Хельсинкской группы. Я даже не про обыски, про хвосты — а про ежедневный быт.А жили мы именно так: все время кто-то приезжал. Вечером открываешь дверь: стоит незнакомец в ватнике и сапогах. Только что освободился из лагеря. Ему надо переночевать в Москве. Надо достать денег, чтобы он дальше ехал домой. Не успеет он уехать — кто-то едет в лагерь. Я огромную кастрюлю борща варила каждый день. И кастрюлю макарон с мясом. Кто приходит, тому все это разогревается.Надо отдать справедливость мужу и сыну: я не задумывалась, приносят ли они жертвы. Тогда это как-то само собой разумелось.В 1970-х я не испытывала к ним за это какого-то особого чувства благодарности. И они ни разу за все годы не сказали мне: «Черт знает что! Как это мы так нелепо живем?!».Забавно, что жили мы в кагэбэшном доме на улице Удальцова. Я туда въехала по обмену. Но когда дом был новостройкой, большинство ордеров получили сотрудники КГБ. Наш любимый адвокат, старшая из нас, Софья Васильевна Каллистратова, говорила с ужасом: «Люда, куда ты переезжаешь?». Я смеялась: «Софья Васильевна, Вера Фигнер всегда снимала комнату у жандармских полковников. К ним не приходят с обысками».…Ко мне-то, впрочем, приходили несколько раз.Иногда материал приходил неожиданными путями.Со мной в институте ИНИОН работали историки философии Рената Гальцева и Ира Роднянская. Вы знаете работы Гальцевой?— Конечно. И о Маритэне, и о Бердяеве. Как и работы Ирины Роднянской: от Тютчева и Блока до Пелевина и социологии контркультуры.— …Однажды Ира и Рената подходят ко мне и говорят: «Людмила Михайловна, у нас есть очень интересная информация для «Хроники». (Я никогда не объясняла коллегам, что я с «Хроникой» связана. Но они понимали, что я из этого круга.)Было о-очень конспиративно. Встретились втроем где-то в городе. Приехали в незнакомый мне дом. Там сидел незнакомый человек. Мы и не представлялись друг другу.Он сказал: «Мне удалось по ряду обстоятельств присутствовать на заседании отдела пропаганды ЦК, где был представлен доклад о положении разных религий в СССР».Сколько в стране действующих православных церквей, мечетей, синагог. И какие меры принимает партия, чтобы их стало меньше. Замечательные данные!Имени этого человека не знаю до сих пор. Я полагала, что Рената и Ира меня сведут с человеком, достойным доверия. А они, вероятно, также полагались на меня.Данные вышли в «Хронике» почти сорок лет назад. О встрече рассказываю впервые. Следовательно, мы — все четверо — оказались абсолютно надежны.— Вы ведь печатали «первую закладку» «Хроники»? (Потом она расходилась по Москве, множилась добровольцами.) Как это было?— В 1974 году, когда «Хроника» возобновилась, ее организаторами стали Сергей Ковалев, Татьяна Ходорович, Татьяна Великанова. Собирала материалы Татьяна Великанова. Она же была посредницей между редактором и мной.Материал готов… А как его собирали? Машинописный листок. Дальше кусочек от руки. Что-то пришпилено, что-то приклеено. По всему прошел карандаш редактора. С виду — совершенно нечитабельная вещь. Вот в таком виде все это передавалось. И я делала первые чистовые копии. Татьяна приносила материал. И забирала работу.Она приходила поздно вечером. К полуночи, когда я обязательно должна быть дома. Безо всякого телефонного звонка. Звонила в дверь. Я молча открывала. Мы не знали, что именно прослушивается. (Потом выяснили: и телефон, и квартира.) Татьяна мне отдавала пачку листков. Сверху была записка: «К такому-то числу». Иногда я зачеркивала и писала сверху: «На два дня позже». Татьяна лаконично клала резолюцию: «На один». И уходила, все без единого слова.В 1978 году я уже находилась в эмиграции. На радио «Свобода» мне предложили сделать цикл передач к 10-летию «Хроники». Вышли 50 выпусков. Я увлеклась, разбирала «Хронику» по разным параметрам. По географическому расширению, по знанию разных движений. И, конечно, тем, кто слушал «Свободу» в СССР, это помогало искать пути к «Хронике».— Из этих передач выросла ваша книга «История инакомыслия в СССР» (1984). Сейчас она есть и в Сети, на сайте www.russiantext.com. Там поразительно широкий спектр: национальные движения (от эстонских до русских), православные и адвентисты, социалисты и пятидесятники, группа «Право на эмиграцию», «Рабочая комиссия», «Инициативная группа защиты прав инвалидов». Как люди находили «Хронику» и Хельсинкскую группу?— В пятом выпуске «Хроники» Наташа Горбаневская дала мудрейший совет: «Если ты хочешь отдать материал в «Хронику» — передай его тому, кто дал тебе «Хронику» почитать. А он передаст информацию тому, кто дал ему «Хронику» почитать. Но только не пытайся сам пройти всю цепочку, чтобы тебя не приняли за стукача».— Вы упомянули Веру Фигнер. Вера Николаевна вернулась из ссылки в Петроград в 1917 году. Ее чествовали новые люди — продолжатели…— Да. И эти новые люди Вере Николаевне не понравились.— Что вы скажете о наших новых временах и новых людях?— Я могу говорить только о себе: что я вижу и думаю.Нарушений прав человека в стране — навал. Но это уже совершенно другие нарушения. Тогда у нас главной проблемой было, что за правозащитную деятельность сажают.Теперь перестали сажать.Но иногда убивают.Мы добивались права свободного выезда из страны и возвращения в нее не потому, что все мы мечтали съехать немедленно! Академик Сахаров считал право уехать и вернуться одним из важнейших прав человека.Он полагал, что если у граждан страны будет выбор — жить здесь или уехать, — то власти придется больше считаться с людьми.Но оказалось: это не так. Люди уезжают. А власти все равно.С другой стороны, проблемы беженцев и мигрантов закрытое советское общество не знало вовсе. А сейчас это очень большая часть нашей работы. Это абсолютно бесправные люди!Дедовщина, я думаю, была и в Советской армии. Но выросли масштабы. И выросла наша осведомленность о том, что делается в закрытой системе — в армии. И потом… Россия — страна уникальная, конечно. Во всех странах, когда увеличивается объем прав граждан, одновременно улучшается их социальное положение. А у нас получилось наоборот.Мы получили выборы не из одного кандидата — какие-никакие, но все-таки… Независимую прессу — какую-никакую, но все-таки… (А в 1990-е годы — так и вообще пиши не хочу!). Да и наша жизнь изменилась. Как существовала Московская Хельсинкская группа — я рассказала.Сейчас мы — с московским офисом, с сетью партнерских организаций по стране.Когда возникли новые правозащитные организации в российской провинции, они ведь занялись совсем не тем, чем мы! Мы занимались политическими и гражданскими правами. А к ним приходят: «Детских пособий не платят. Зарплату на три месяца задерживают». Чисто социальные беды, которых мы в советское время не знали.…Есть люди, убежденные, что истинный правозащитник такими мелкими бытовыми вопросами не должен заниматься вообще. Его дело — политические свободы. Я к таким людям не отношусь решительно!Я считаю, что правозащитник должен заниматься теми проблемами, которые поставило перед людьми время.Мне тоже интереснее гражданские и политические права. Я понимаю, что если их не будет, никаких социальных и экономических прав не будет тоже.Но объяснять бабушке, которой недоплачивают пенсию, что сначала надо отвоевать свободу слова и только потом заняться ее пенсией? Ну какие же мы будем правозащитники после этого?!Я всегда говорю, перефразируя Ахматову: «Мы должны быть там, где наш народ, к несчастью есть…». Так вот, наш народ в основном старался выжить все эти годы. И правозащитники как могли, ему помогали. Занимаясь в основном социальными проблемами.С годами социальные проблемы остались. Но все чаще людей волнуют и гражданские. Отсутствие справедливого суда. Бесправие солдат в армии… Бесправие мигрантов.И все же правозащитные организации действуют по всей России. И российское правозащитное движение сейчас работает на вполне европейском уровне.Я еще в эпоху восторгов поняла: свободу, полученную в начале 1990-х, мы растеряем. Потому что та свобода была дана сразу. Даром.А упавшее с неба человек ведь не бережет. Он бережет заработанное.Думаю, что к новой свободе — к другому суду, другой армии, другой прессе, другому отношению к человеку — Россия будет брести лет десять–пятнадцать. Трудно. Почти по целине. Но свобода заработанная — она и будет другого качества!Можно, конечно, оценить все произошедшее с 1991 года словами Станислава Ежи Леца: «Если ты даже пробьешь стену головой: что ты будешь делать в соседней камере?».Но я думаю, что это не соседняя камера. Это длинный туннель. В конце которого — свет.