ДВА РАЗНЫХ СТОЛЕТИЯ

СЕКТОР ГЛАЗА

В Москве — две юбилейные выставки. Одна посвящена «придворному» кремлевскому портретисту, лауреату премий всех вождей Дмитрию Налбандяну и занимает половину Нового Манежа, другая — никому не известному Владимиру Телепневу и продолжает...

В Москве — две юбилейные выставки. Одна посвящена «придворному» кремлевскому портретисту, лауреату премий всех вождей Дмитрию Налбандяну и занимает половину Нового Манежа, другая — никому не известному Владимиру Телепневу и продолжает проект «Незабытые имена» в галерее «Ковчег». Налбандяну и Телепневу нынче по 100 лет.

Оба — выпускники Академий художеств — Тифлисской и Ленинградской. Оба почти в одно и то же время появились в Москве и почти одновременно вступили в Союз художников СССР. Оба оставили графику ради живописного портрета, натюрморта, лирического пейзажа. Даже путешествовали в одни и те же края — Тарусу и Крым.

Вот, собственно, и все, что их объединяет. А учителя, характеры и судьбы настолько полярны, что стоит проложить специальный маршрут из Георгиевского переулка на улицу Немчинова и обратно.

Сыну преподавателя гимназии и знакомца Орджоникидзе Дмитрию Налбандяну в учителя достались постановочный и мажорный «мирискусник» Лансере и национально-жанровый Татевосян. Может быть, поэтому, отбросив годы работы художником-мультипликатором и «крокодильским» карикатуристом, Налбандян застыл перед потомками «масляным» реалистом с ярким и грубоватым, праздничным мазком.

Кажется, он искренне ищет жесткую и властную харизму во всем — от ленинского прищура до пушистой вербы. Сердится и иронизирует, когда самоуверенная значимость куда-то исчезает (сравнивать висящие рядом портреты Сталина, Хрущева, Брежнева в этом смысле — особое удовольствие). Радуется, когда удается ее уловить и присвоить любому предмету (тут и армянская бабушка — Герой Социалистического Труда, и девочка с юга Индии, и Париж, и Ишачий переулок). Стекло сверкает, как начищенная кирза, солнце жарит, дождь слепит, цветы не вянут, натурщицы заламывают руки, а рядом с белой японской маской оказывается фиолетовое блюдо с люминесцирующими яблоками и виноградом.

Пишут, что его работами восхищался Грабарь. Другие требуют не заслонять собой искусства.

Владимир Телепнев стать Налбандяном никак не мог — учителя были не те: «анимационные» графики Дмитрий Митрохин и Фаворский, мастер жанрового рисунка и книжной иллюстрации Константин Рудаков, любители темной палитры и сурового, экспрессивного портрета Константин Истомин и Андрей Гончаров.

К тому же Телепнев — сын сосланного в Сибирь дворянина — рано осиротел, потерял на войне лучшего друга и сам был тяжело ранен (в палате написал серию видов из окна госпиталя на Усачевке).

Иногда под вечер обостряется усталое зрение — и предметы начинают источать запах времени. Солнце не палит, а тлеет, от оранжевой крыши остается только слово «оранжевый». Тени утолщаются, а угол комнаты, табурет, бидон, букет заставляют медитировать на синем, коричневом, лиловом. Незаметно пустеют улицы, горы, интерьеры, грустнеет лицо гипсовой Нефертити, а мысли «обнаженных» сосредоточиваются на чем-то главном, отчего принимается не слишком удобная, но единственно необходимая поза.

Густые полотна Телепнева пропитаны молчаливым и настойчивым вопросом. Кажется, для этого немного и надо — наклонить на крыше антенну, сморщить складку скатерти, оставить на столе рыбу, захватить в кадр кусок оконной рамы или мольберта. Но потом долго и меланхолично придется рыться в темном разноцветье палитры в поисках какой-то своей — не то коровинской, не то филоновской — правды.

Одним словом, соберетесь на Тверскую к Налбандяну — надевайте панаму. Заглянете на Тимирязевскую к Телепневу — снимайте шляпу.