НАИВНЫЙ КОВЧЕГ

СЕКТОР ГЛАЗА

Говорят, русского человека ни в коем случае нельзя спрашивать о том, как он поживает, иначе он пустится во все тяжкие рассказывать, и тогда — прощай, время. Этим, кажется, злоупотребили Леонов и Кабаков, а Любаров спрятался за дачный забор...

Говорят, русского человека ни в коем случае нельзя спрашивать о том, как он поживает, иначе он пустится во все тяжкие рассказывать, и тогда — прощай, время. Этим, кажется, злоупотребили Леонов и Кабаков, а Любаров спрятался за дачный забор да и запустил в прохожего исподтишка вопросом. Тот остановился, задумался, распахнул глаза: действительно, как это я поживаю? Какой-такой я? Да так и остался на холсте, смешно разведя руками.

Кажется мне, будто бы в триаде Леонов—Любаров—Кабаков скрыто прошлое, настоящее и будущее наива. Или видимые друг другу грани какой-то прозрачной призмы — счастливой, беспечной и глубокой, как наивный вопрос: «Как ты поживаешь?».

Наивный вопрос Павлу Леонову

В наивном прошлом Леонова поживают «первочеловеки» — от Пушкина и Разина. Где-то в серединке поместились сам художник с женой Зиной, африканские и северные туземцы, циркачи и ученые, трактора и вертолеты. Все они равны друг дружке и живут на картинах почти без глаз — животами и жестами, образуя египетские и иконографические ряды, уровни и развертки — весь мир на ладони. «Прошлые» картины Леонова можно вешать на стену как ковры — для того чтобы закрывать дыры и хранить тепло очага. Они — красота и убежище. Да и сам Леонов осел в деревне в середине жизни, а то все скитался, как блаженный. Это очень важно было для него — куда-то осесть. От чувства оседлости рождаются мечты о путешествиях — на Север и в Африку. Очень важно быть не неизвестно кем. На закате дней он смог ответить: «Это я, художник». Которым он вдруг сделался сам собой. В симметричном леоновском мире нет зеркала, поэтому отражение не изменяет удивленному и счастливому лицу мира. В вопросе «как ты поживаешь?» леоновские герои слышат только «поживаешь» и готовы отвечать до конца жизни.

Наивный вопрос Владимиру Любарову

Только оглянувшись на леоновское наивное прошлое, я, как Алиса, безошибочно угодила в наивное настоящее Любарова. У любаровцев есть личное время и место, имя и ситуация. Общие у них — глаза, распахнутые «наполвосьмого», с удивленными зрачками внизу. Такие глаза нужны, чтобы акцентировать внимание вопроса «как ты поживаешь?» на местоимении «ты» и остановить время, сославшись не на волю судьбы, а на собственный интерес. Поэтому главные герои не только по-леоновски больше второстепенных, они — выпуклее, отчего вся картина становится круглой, как шар. Повернешь его — и выпятится, надуется и займет полкартины не баба с авоськами, а собачка с булкой в пасти, или кошка с рыбкой, или птичка, а то и огрызок, огурец, рыбий хвост, который, кстати сказать, частенько — с головой. Разбросанные по углам детали Любарова так же энергичны и самодостаточны, как и то, что в центре.

Ручки-ножки у фигурок маленькие и аккуратные, как на иконах московской школы в ХVI веке. В жестах — плясовая легкость, которая может быть только у смеющегося отражения. Поймав в карманном зеркальце собственное круглое «я», любаровец впадает в бесконечное самоудивление — имени, облику, позе, роли — и начинает не рассказывать, нет, а показывать, «как» именно ОН поживает. Не взирая на соседа. Такое чувство, что на тебя глядят десятки глаз и каждый требует внимания. И ты не созерцаешь картины, а трогаешь их глазами, как в рязанской пословице «их ядят, оне глядят».

Кто бы подумал, что Перемилово — реальное название! Да и сам художник в деревню свою только летом и наведывается, шедевров своих местным не показывает, чтобы чего не подумали, а зимой ездит по столицам да заграницам. «Я их рожаю, как собачка — щенят», — говорит он о своих картинах. Для меня в этом важно не то, что «рожает», а то что «носит». Что есть два Любарова — наивный и не очень.

Вот солидный мужик несет босопятого карапуза с крылышками. Тот прижался — самого защищать надо, а туда же, ангел! Это Любаров-диссидент о России печалится. Иллюстратор, сотрудник журнала «Химия и жизнь», первый частный книгоиздатель… Но вспомните, как Чебурашка сказал Крокодилу Гене: «Давай я понесу чемодан, а ты понесешь меня!» — и наив вернется в картину: маленький ангел хранит душу, а мужик хранит ангела. Недаром «Ангела-хранителя» приобрел Вячеслав Полунин — его «Снежное шоу» само парит между умыслом и вымыслом.

Его работы так и хочется анимировать. Попытка «окуклить» любаровцев, предпринятая Ольгой Андриановой, по мнению самого художника, хоть и чудесна, но однобока. А вот анимация — как раз то, что надо. Ведь именно в периферийной мелочи, достраивающей картину до круглого целого, и спрятан подчас весь живописный юмор. Вот два мужика смотрят каждый на свою зажженную спичку. А вдали горят — каждая своим огнем — избы. Где-то сбоку надрывается сама для себя курица, а на крышах стоят и пялятся внутрь себя безмятежные коты с рыбами в зубах — символ благополучия и спокойствия. Берегите спички от любаровцев! Это не игрушка!

Любаровские истории хороши своей неожиданной концовкой, которая зависает где-то между Ветхим Заветом и Хармсом, но самое интересное — в другом: сам художник в своем комментарии невольно «сбивается» на живописную фабулу, за которой следит глаз. Вот, скажем, рядом с картиной «Бабье лето» — текст. «Меня спрашивают, почему я рисую толстых женщин?» — пишет Любаров. И я смотрю на толстых женщин на картине, на самые круглые места. «Действительно, почему я их рисую?» — продолжает он. И я опять смотрю и замечаю в углу крепенькую полуодетую попку. «Во-первых, наверное, потому что просто люблю их рисовать». И я вижу: действительно, на картине еще много таких теток. Потом идет длинное объяснение «во-первых», в ходе которого любаровские женщины оживают и двигаются, худеют и опять толстеют, и в конце читаю: «А во-вторых, я рисую толстых женщин потому, что в деревне Перемилово худых женщин отродясь не водилось».

И я вдруг замечаю на дальнем плане не только ряд домишек, но и крохотного велосипедиста в шляпе! И тут уж в глаза бросается и пушок под мышками, и тапочки, и сигарета в зубах сонной мужской головы над водой. А один даже кепку снять забыл — так и полез…

Все это я видела в чудных мультфильмах студии «Пилот», так что знаю, о чем говорю: Любарова можно и нужно «мультиплицировать» вместе с авторским текстом, не хватает только голоса для озвучки.

С холстами Леонова — сложнее. Они не истории с началом и концом, а констатации, как, впрочем, и надписи к ним. Равноценные по смыслу планы можно показывать частями, как будто вышивку наносить или тесьму пришивать. И текст «А.С. Пушкина у Черного моря приветствует кавказский народ» надо писать в отведенной для этого клеточке или повторять орнаментом, как припев. Судьбоносное и предсказуемое сказание Леонова — не история. Не история и кабаковский анекдот: «Чья это муха?» — «Это муха Николая». Анимация «чьей-то мухи» может быть под силу, пожалуй, только зазеркальному Ивану Максимову. А любаровский текст — как затесавшийся между делом Кот в сапогах — будто бы говорит: «Начни рассказывать с меня, вот увидишь, что будет!».

Любаров не заполняет всего холста, как Леонов, и не злоупотребляет пустотой, как Кабаков, не останавливает кадра и не заставляет плясать камеру. Он считает не звезды на небе и не мух на окне, а пальчики на руках и зубки во рту своих героев. Его картины чувствуешь, как синицу в руке. Я думаю, в этом причина особой популярности Любарова у городского «третьего сословия» — не ультраправого и не ультралевого. Оно само — между мифом и анекдотом.

Возьмите картину «Снежная горка», поместите ее на рекламном щите вдоль трассы, ведущей от Москвы, украдите у «Билайна» лозунг «Дуй из города!», и зимняя столица заметно опустеет. Да и много где можно взять да и открыть глазам любаровский торец дома или кусок стены — чтобы открыть форточку в безмятежную и такую москводушную провинцию. Недаром картины художника одинаково хорошо чувствуют себя и в галерее Нащокина, и в доме Сидорова, и на полунинском «Корабле Дураков».

Наивный вопрос Илье Кабакову

Аутсайдерство Леонова — по жизни. Аутсайдерство Любарова — по здравом размышлении. И, наконец, аутсайдерство Кабакова — по сумасшествии.

Странно, но именно Любаров позволил мне глубже проникнуть в жизнь «Десяти персонажей» Кабакова, понять их коммунально-зазеркальную свободу. Где не вольно, а пусто. Не безответственно, а скандально. Не вчера, а завтра.

Леонов «пророс» в советской деревне, Любаров заделался дачником, а Кабаков уехал на урбанистический Запад. Леонов пишет картины и вытирает кисточки о свою избушку, Любаров печатается на бутылках с водкой, а Кабаков — воплощенная инсталляция. Он слишком последовательно сходит с ума, чтобы блаженно улыбаться, как Леонов, или иронизировать, как Любаров. Кабаков — настоящий юморист, безграничный и беспринципный, как Хармс.

Кабаковцы — это остатки любаровцев, окончательно оторвавшихся и от «ты», и от «поживаешь», и утонувшие в «как». «Выпуклое» пространство его картин так же выделяет и акцентирует пустоты, как выпуклость картин Любарова выделяет предметы. Исчезающие кабаковцы мутируют в цифры и иероглифы, а обрывочный текст растворяется в диалоге, уступая смысл пунктуации. И если у Любарова забавные факты требуют доказательства и этим привлекательны и смешны, то события Кабакова — взрывчатое вещество для дальнейших абсурдных последствий. «Полетевший Комаров», «Вокноглядящий Архипов», «Отпущенный Гаврилов», «Вшкафусидящий Примаков» — будто бы от любаровских Коль и Нин остались одни фамилии и функции.

Интересно: у каждого из трех художников герои гуляют на воле, летают и видят сны. Но у Леонова сон с явью совпадает, поэтому непонятно, народ спит или бодрствует, летает или ходит пешком. У Кабакова — однозначно — никто не работает и не ест. Все спят и летают, и так торопятся, столпившись у единственного выхода из коммунального коридора, раствориться в пустоте, что только пятки успевают сверкнуть. А вот у Любарова, как в армейском анекдоте о крокодилах, герои летают «низенько», но — по своим делам и во сне не меняются, предпочитая разложить мечты на собственной бороде. Они пьют горькую маленькими стопочками, качаются на качелях, ходят в магазины, заворачивая за угол вместе с улицей, носят для удобства на головах легкие корзины с курами и самозабвенно рисуют номер очереди на ладони, скрупулезно подсчитывая все то, что подлежит удивлению.

Как Ной из цикла о наводнении, мы не тонем в картинах Любарова, но и на земле не стоим: до чудес — подать рукой. Кажется, что весь этот провинциальный цирк — про нас, москвичей. Про каждого в отдельности. Не верите — подойдите к зеркалу и сделайте «ласточку».