Людмила МАКСАКОВА: Раневская — очень больной человек, но за сто лет этого никто не заметил — Людмила Васильевна, что для вас важнее было сыграть — Раневскую как иероглиф красоты «прежнего мира» или долю ее вины в том, что этот мир рухнул?...

Людмила МАКСАКОВА: Раневская — очень больной человек, но за сто лет этого никто не заметил

— Людмила Васильевна, что для вас важнее было сыграть — Раневскую как иероглиф красоты «прежнего мира» или долю ее вины в том, что этот мир рухнул?

— Я думаю, там все-таки заложено другое. Раневская, ее восприятие мира — очень тонкая структура. И надо понять: что там первая беда? Главная беда?

А это — смерть ее сына. Семилетнего Гриши. Все. Остальное она воспринимает в сдвинутом виде. И если к ней приблизиться — это человек, который не совсем владеет своей психикой. Вспомните пьесу, ведь это мотив сквозной: «Гриша, мой мальчик... Пощадите, пожалейте...». И она чувствует себя виновной в этой гибели. Она как очень русский человек постоянно несет эту свою страшную вину.

— Спектакль кажется не психологической драмой, а системой символов. Но вы играете трагедию души, а не мистерию гибели законного наследника Сада?

— Символы невозможно сыграть! Режиссер может сделать такую надстройку, но актер — живой и может играть только живое.

— Как вам работалось с Эймунтасом Някрошюсом?

— Он очень требовательный режиссер. Но я привыкла! Петр Наумович Фоменко — тоже очень требовательный режиссер. И Роман Григорьевич Виктюк — тоже очень требовательный режиссер. Другой вопрос, как они актера приводят в чувство и превращают в ту фигуру, которая им нужна? Некоторые — пряником. Другие — кнутом. Все-таки Някрошюс ближе к кнуту. Он суровый человек. Но важен результат, я полагаю.

— В спектакле очень интересно выстроился дуэт Раневская — Аня. Что думает ваша героиня о долге перед дочерью? Исполнен ли он?

— Что думает? Думает, что больше они никогда не увидятся. Раневская знает, что ей осталось жить два понедельника... Ведь она — очень больной человек! Пьесе сто лет, о ней пишут весь век, а этого никто не заметил: она задыхается! «Нервы мои лучше... все хорошо...» — да она все врет! И все говорит: «До свидания, девочка, скоро увидимся...». А сама понимает, что это прощание на станции — последнее...

Игорь ГОРДИН: Някрошюс оставляет возможность импровизировать

— Игорь, у Камы Гинкаса в «Даме с собачкой» вы сыграли чеховского Гурова как человека тонкого. Более тонкого, чем ему бы самому хотелось, чем надобно, чтобы уцелеть и жить безбедно... Как вы рискнули теперь сыграть столь гротескного Петю Трофимова? Агрессивного, воинствующего, дидактичного? Кажется, что не Лопахин купит имение, а Петя его реквизирует именем народа — так он похож на человека 1920-х...

— Мне и самому было интересно что-то попробовать, уйти от героической и романтической темы. И такова была режиссерская задача. Эймунтас Петрович говорил, когда разбирал роли: Петя — персонаж недобрый. Скорее даже злой. Самый ходульный в пьесе. Единственный, у кого нет ни одного живого слова. Петя Трофимов — единственный в сюжете человек, которого не жаль. Что касается «человека 1920-х годов» — не знаю, я об этом не думал. Петя написан Чеховым. Он таков у Чехова — какие же допущения еще нужны?

— Как вам работалось с Эймунтасом Някрошюсом?

— Очень интересно! Шестичасовой спектакль мы репетировали всего месяц. «Даму с собачкой» у Гинкаса — три или четыре месяца. Гинкас всегда подробно выстраивает актеру роль, четко проговаривает все «по моментам». Някрошюс ставит общую задачу, а потом остается много возможностей импровизировать. Но задачи очень глубоки...

— То есть вы теперь «играете Чехова» у двух законченных перфекционистов, но сам перфекционизм у них полярно разный?

— Да! И это — замечательная школа...