Съеживается русский язык

- Язык, Вика, живая структура, – любил говаривать один из моих учителей русского языка Лёня Бирюлин. Лёнины слова я вспоминала очень часто во время своих недавних путешествий по бывшим советским республикам, видя, как русский язык там...

- Язык, Вика, живая структура, – любил говаривать один из моих учителей русского языка Лёня Бирюлин.

Лёнины слова я вспоминала очень часто во время своих недавних путешествий по бывшим советским республикам, видя, как русский язык там съеживается, меняет форму, отступает, но живет. В общем, так же как и вся бывшая империя, которая тоже отступает, но живет.

Почти везде на постимперском пространстве русский в школах есть. Оговорюсь сразу по поводу Белоруссии – в Белоруссии только он и есть, это белорусский язык здесь как иностранный.

– Что я буду его учить, если мне не нравится, как белорусский язык звучит, – с сознанием собственной правоты говорил мне некий человек, белорусее которого, судя по его имени, отчеству и фамилии, просто и не сыскать.

Не то, например, в Таджикистане. Таджикский, вернее, фарси, засоренный, с одной стороны, за долгие годы русскими словами и, с другой стороны, развивавшийся более как язык разговорный, сейчас начинает снова обретать свою древнюю суть – возвращаются слова, которые много лет не использовали. Люди жалуются на это – читаем, говорят, газету и не можем понять. По мне так лучше не понимать и выучить слово из древнего фарси, чем, допустим, учить что-нибудь вроде совнаркома, коллективизации и ГУЛАГа.

Интеллигенция при этом традиционно старается посылать детей в русские школы, считая, и вполне справедливо, что образование в них лучше.

В Душанбе, в русской школе №20 имени, естественно, Пушкина, я читала отличные работы по русской литературе. Мальчик Эраджа Инамов, с которым, к сожалению, я не познакомилась, написал пронзительное сочинение о чеховских интеллигентах и о себе: для Эраджи интеллигент – это прежде всего человек, творящий добро. Вот так, доктор Чехов!

Но это все – исключения. В сельской местности, например, люди рождения середины–конца восьмидесятых и позже по-русски вообще не говорят – имеют право. Газеты, издаваемые в Таджикистане на русском, пестрят ошибками – тут, правда, Таджикистан мало чем отличается от других республик за исключением Украины.

И не только газеты – в Узбекистане мне на глаза попалась школьная тетрадка с, естественно, Пушкиным на обложке и пушкинскими же – естественно – несколько отредактированными строками:

Я помню чудное мгновенИе,
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденИе,
Как гений чистой красоты…

Любой идущий мимо тебя по деревенской дороге школьник обязательно скажет четко и безо всякого акцента «здравствуйте!» по-русски, и ты на эту четкость купишься и начнешь спрашивать что-нибудь еще, и тебе что-нибудь еще ответят. Допустим, на следующий вопрос «Как тебя зовут?» школьник помладше скажет опять без малейшего акцента «здравствуйте», а школьник постарше может сообщить, что «Ташкент – столица Узбекистана».

С английским, правда, дела обстоят примерно так же, но бог с ним, с английским-то – Англия для местных жителей понятие абсолютно марсианское, да и Америка теперь для Узбекистана, склоняющегося с азиатской гибкостью от одних друзей к другим, наипервейший враг, – но русский-то! Ведь не то что каждый второй – чуть не каждый первый едет в Россию на заработки.

– Ха, – говорит мне местный торговец Адиль, проработавший в России строителем несколько лет, – чего здесь учить – менты на месте научат.

И вот тут крыть мне особо нечем.

В небогатой сельской школе на окраине Боржоми я была на уроке русского языка. Его преподают три раза в неделю – что-то вроде первого иностранного. Вы не поверите, но дети с доски переписывали «В человеке все должно быть прекрасно...» – нужно было правильно расставить знаки препинания. Один мальчик писал так, что если бы я не знала, что он пишет и что он пишет по-русски, я бы русских букв в этой зашифрованной вязи не узнала. А в пятом классе мы все вместе читали сказку про злого короля, и мальчик Давид сказал вместо «отравил» – «отварил», и я объяснила им разницу, и они ужасно смеялись.

Потом учителя позвали в другой класс – и там был накрыт стол, и рядом на «буржуйке» варился кофе, и веселая, искрящаяся учительница Манана рассказывала о своих несусветных приключениях в Краснодаре, сетовала, что долго не было новых учебников русского; мы говорили про то, как было бы хорошо поехать им в Москву и увидеться с учителями русского языка из других бывших республик. Так вот размечтались, а потом Манана грустно сказала:

– Не хотят учить русский. Чем старше, тем тяжелей. Все считают, что в Америку поедут, – как будто географии не знают. Английский, правда, тоже не особенно учат, – добавила она честно.

В Богом теперь забытом армянском городе Спитаке в пятом классе лучше всех знал язык сын прокурора и врача. На дом же детям было задано сочинение. И вот что написал ученик Карлен Манукян:

«Я знаю одного мальчика – он очень плохой человек. Он, если идет домой – все перебрасывает, а когда его мама что-нибудь скажет, он уходит из дома. Он плохо учит в школе и если его мама скажет почему ты плохо учишься он скажет, это тебя не касается».

Сдается мне, это все-таки значительно лучше, чем, допустим, английский в пятом классе маленького райцентра в России. Ну, а когда идешь по Еревану, русская речь звучит достаточно часто, и если ты, проникшись политкорректностью, начинаешь спрашивать у людей на улице, перед тем как задать основной вопрос, говорят ли они по-русски, на тебя смотрят, мягко говоря, как на политкорректного дурачка.

Русский язык естественным образом съеживается и отступает и по всей Литве, и пару раз после вопроса «Говорите ли вы по-русски?» на меня смотрели абсолютно не враждебно, но так озадаченно, как будто я спрашивала на ханты, манси или урду. Не могу сказать, что освобожденное русским пространство полностью заполнено английским или каким-то другим языком – оно пока что просто пустовато…

На улицах когда-то интернационального Баку тоже звучит русская речь, а вот кириллица в Азербайджане была заменена на латиницу еще при Эльчибее, первом президенте страны.

Переход на латиницу, с учетом того, что в языке есть некоторое количество слов, заимствованных из русского, привнес в ежедневную жизнь определенную игривость: так, попервоначалу я все думала, что на каждом углу рекламируют вафли «Артек» или продают путевки в знаменитый пионерский лагерь, – оказалось, в Баку просто много аптек. Еще веселей читать надписи вдоль дорог: hadavoy, moyka, balansirovka, svarka, которые для вас сделают tokar и slesar. Слово sехi вовсе не указывает на любвеобильную натуру владельца ремонтной мастерской, а значит «цех». И бесконечные эти ремонтные sexi, примостившиеся в сараюшках с обеих сторон любого шоссе, лишь указывают на истинное состояние местного автопарка.

Но в Баку еще есть люди, пишущие на русском, и не просто пишущие, а пишущие хорошо. Ну вот так, например, пишет мой товарищ, азербайджанец Самит Алиев:

«Разразившаяся война железными челюстями пережевывала людей и ресурсы с обеих сторон, но, казалось, совершенно не затронула Баку… город жил так, как будто в пятистах километрах от него не гибли его люди, не плакали дети, в этом городе шлюшьими глазами сияли окна ресторанов, звучала веселая музыка, и даже давали концерты заезжие звезды».

Или так:

«Мира вам, люди… мира, запаха свежевымытой зелени на столе, теплого хлеба в доме и детского смеха на улице… да… и еще – хорошей вам памяти… ничего и никогда не забывайте… ибо позабыв – позабытыми будете… а стерев – стертыми станете…».

Мне, собственно говоря, добавить к этому особо нечего, кроме того, что язык – живая структура, значит, и зависит он от той жизни, которая вокруг него идет.