Манифест трудоголика

Автор отвечает на вопрос, интересующий многих: «Как он столько успевает?»

Иногда у меня берут интервью. Это происходит редко, и слава Богу, потому что я уже устал придумывать вариации ответа на вопрос, «как я все успеваю». Отвечать на него мне тем более противно, что я ничего не успеваю. Я работаю постыдно мало...

Иногда у меня берут интервью. Это происходит редко, и слава Богу, потому что я уже устал придумывать вариации ответа на вопрос, «как я все успеваю». Отвечать на него мне тем более противно, что я ничего не успеваю. Я работаю постыдно мало и далеко не так хорошо, как мог бы. Еще противнее мне читать рецензии, в первых абзацах которых меня хорошенько протаскивают за плодовитость. В какой-то момент — не знаю, чьими конкретно усилиями, — в российской литературе укоренился штамп: можно работать хорошо, но мало, или много, но отвратительно. Думаю, это придумали печальные тугодумы, работающие мало и плохо.

Гении работали много. Мы сегодня беспримерно снизили планку: 90 томов Толстого, 60 — Горького, 40 — Золя кажется даже не экзотикой, а фантастикой. Мопассан до сумасшествия прожил 40 лет и написал 40 книг, и с ума сошел не от переутомления, а от сифилиса. Полное собрание Розанова, до сих пор не законченное, уже насчитывает более 20 объемистых томов, и многое Николюкин опубликовал впервые. Я не знаю, на чьем фоне могу выглядеть гиперактивным. Если я кому-то мешаю — это не моя проблема. Мне не мешает никто.

За те лет десять, что меня вообще о чем-то спрашивают (по большей части я сам беру интервью у куда более достойных персонажей), я успел сочинить один достоверный ответ: стараюсь не делать ничего другого. Это правда. Именно с этим связана одна моя догадка о причинах довольно тухлого состояния нашей Родины, которая так и пребывает в этом состоянии, невзирая на процветание или кризис. Хотя что-то одно уже могло бы ее взбодрить: демократия или тоталитаризм, голод или сытость… Но ей, кажется, одинаково тошно при любых обстоятельствах, а причина тут одна: практически повальное безделье. Я не социолог, но, сдается мне, 90 процентов нашего населения либо занимается не своим делом, либо имитирует работу, потому что за настоящую давно никому не платят. Почему так получилось — вопрос отдельный и долгий, но в стране, ведущей паразитический образ жизни, иначе не бывает. Проблема тут, мне кажется, в следующем — прославленный профессор С.П. Капица, занимающийся в последнее время одним пограничным исследованием на стыке математики, социологии и демографии, заметил, что слишком быстрого развития Россия не выдерживает. В первое десятилетие ХХ века прирост населения был около 2 процентов в год, а промышленный рост в хорошие годы — под 10. Все перегрелось и вступило в неизбежный конфликт с косной и нереформируемой политической системой, а конфликт этот отбросил всех на десятилетие назад. Видимо, сегодня Россия отрегулировала сама себя — не очень представляю, как это получается, но сработало же. Страна подсознательно ощущает, что, если она начнет работать, думать, что-то такое производить и т.д., — существующий тип государства очень быстро расшатается, потому что ему для функционирования нужны растленные и запуганные потребители, а вовсе не мыслители, творцы и прочие хозяева своей судьбы. А если это государство развалится, мы его можем и не собрать. Поэтому надо сосать сырье, пока оно есть, и утешаться частной жизнью.

Между тем жизнь как она есть — совершенно бессмысленное и весьма депрессивное занятие, пора наконец назвать вещи своими именами, хотя это уже сделали до меня вполне достойные люди. Лидия Чуковская, например, — написавшая однажды, что она совсем не понимает, что такое жизнелюбие. Жизнь, писала она, не нуждается ни в нашей любви, ни в защите — она сама кого хочешь придавит. Жизнь похожа на широкую, ватную спину извозчика. Жизнь не знает ни милосердия, ни снисхождения, ни тех тонких эмоций — умиления, сострадания, иронии, — которые мы чаще испытываем при соприкосновении с литературой, нежели при столкновениях с реальностью. Бродский вторил ей: жизнь — неприятная штука, ты заметил, чем она вообще кончается? Емче и ярче всех высказалась Цветаева: «Жизнь — это место, где жить нельзя».

Мы последовательно лишили себя весьма многих самогипнозов и утешений: вместо культуры у нас попса, да такая, что не проплюешься; вместо политики — вытоптанная пустошь; вместо работы — имитация, сопряженная с необходимостью постоянно себя окорачивать, как бы ненароком не увлечься и не заняться чем-нибудь серьезным, тем, чего действительно хочется. Тысячи молодых россиян реализуются в чем попало — в ЖЖ, в ролевых играх, в спортивном фанатстве, принявшем размеры небольшой и крайне агрессивной индустрии, — вместо того, чтобы делать что-нибудь подлинное и душеполезное: говорят, онанизм в отличие от секса не дает подлинной психической разрядки — точно так же и пустое, не сопряженное с творчеством заполнение досуга не отменяет постоянной подспудной тоски. Работа — единственное оправдание жизни, единственный ее смысл; любовь, конечно, тоже хорошая вещь, — но тот, кто пробовал сочинять, знает, что это удовольствие гораздо более высокого порядка. А главное, тут не нужно прибегать к множеству низменных уловок, которых хватает в любой любовной истории, даже при полном совпадении вкусов и темпераментов.

Один дружественный главный редактор недавно попросил меня описать мой день, и я действительно несколько приужахнулся, по-простому говоря: проснулся в восемь утра, сел за комп, писал очерк о современном прозаике для журнала Story, поехал на интервью, взял его, записал, съездил в «Собеседник» на редколлегию, написал колонку в один журнал и колонку на один сайт, по дороге домой зашел в продуктовый, на ночь пытался дописывать давно начатые стихи. Ни тебе выхода с женой в кино, ни познавательных игр с детьми, ни даже десятиминутного учесывания собаки. Впрочем, это все случается — только не по вторникам, когда у меня сдача номера в одном месте и редколлегия в другом. Но в ответ на недоуменные вопросы: «А жить когда?» — я вспоминаю замечательный титр в фильме Соловьева о «Черной розе»: «Зритель! А дома-то что хорошего? Сиди и смотри!» Что вы мне можете предложить взамен этого перманентного, с детских лет усвоенного трудоголизма, который меня еще и кормит? (В наше время, как в 90-е, опять необходимо лягушкой скакать с работы на работу: платят в одном месте из трех, задерживают гонорары почти во всех.) Что я должен был делать — по магазинам ходить? На горных лыжах кататься? По кабакам сидеть? Выяснять ни к чему не ведущие отношения? Приемлемым мне кажется только один вариант: помогать больным — но я не мать Тереза, для этого моих душевных сил недостаточно. Я лучше чего-нибудь напишу, и это кого-нибудь утешит. А общение с волонтерами убедило меня, что очень часто их благие порывы оказываются чрезвычайно вредны для психики: у человека, слишком часто соприкасающегося с чужим страданием, возникает сознание своей сверхценности, и нужна титанически здоровая психика, чтобы бороться с этим соблазном. Вокруг меня хватает ближних, нуждающихся в помощи, — я не претендую на спасение дальних. В общем, никакой альтернативы работе вокруг не просматривается. Честно говоря, если бы у меня не было литературы, журналистики и преподавания в школе — я бы давно ушел в затвор или уехал странствовать, потому что совершенно не понимаю, что тут еще делать. В других странах, может, и есть какие-то осмысленные занятия (впрочем, не уверен), но в нынешней России их очень мало.

Да и вообще, без скидок и поправок на политику, я решительно не представляю, чем можно заниматься на свете, кроме любимого дела. Любое занятие, хотя бы и самое непрагматическое, осмысленнее биологической жизни как таковой, в самых приятных и экзотических ее проявлениях; любой фанатик, доказывающий самому себе давно доказанную теорему Ферма, лучше трусливого гедониста или доминантного самца на мотоцикле. Наслаждаться пейзажем, сколь бы он ни был мил, я могу не долее получаса — дальше мне хочется либо превратить его в текст, либо отвернуться, чтобы он не напоминал мне о своей вечности и моей бренности. Мысль о смерти побеждается только самогипнозом работы — все прочее пасует. Что бывает с индивидом, у которого этого любимого дела нет, в какую пытку для себя и окружающих превращается его жизнь — нам, кажется, достаточно показала русская литература, посвященная проблеме «лишнего человека» (отличие сегодняшней ситуации главным образом в том, что лишними стали все, кроме гастарбайтеров). Все, кроме работы, ужасно бренно и бессмысленно, а любовь, нет слов, очень хороша — но особенно хороша тогда, когда у вас с любимой есть общее дело. Никаких других скреп для брака я, если честно, не вижу — что и подтверждается жизненной практикой: количество разводов в России неуклонно растет. Я действительно не понимаю, как не сходят с ума все те, кому не надо каждое утро вставать к тому или иному станку-компьютеру-доске. Потому что, если рассмотреть жизнь как она есть — перед нами окажется какой-то мясной прилавок, не облагороженный ничем человеческим. У меня был когда-то стишок «Жизнь выше литературы», широко гуляющий по Сети и многократно положенный на музыку безвестными доброжелателями, — и в этом году он меня наконец разозлил. Я перестал скрывать то, что думаю о жизни на самом деле, и написал воинственный ответ самому себе.

Жизнь не стоит того, чтоб жить, тем более умирать.Нечем особенно дорожить, нечего выбирать.Плохо кончит любой рожденный. Прочего не дано.Победитель и побежденный проигрывают равно.

Непонятна мне Пастернакова дружба с его сестрой:Здесь кончается одинаково все, несмотря на строй.Месиво, крошево, тесто, печево, зелье, белье, сырье —Пусть ее любят те, кому нечего делать, кроме нее.

Пусть ее любят отцы семейства, наместники теплых мест,Все, кому в принципе здесь не место, но только они и есть.Пусть ее любят пиявки, слизни, тюзовский худсовет —Делай что-нибудь, кроме жизни, вот тебе мой завет.

Все, что хочешь. Броди по Денверу, Килю или Сен-Клу.Растекайся мыслью по дереву, выпиливай по стеклу,Изучай настойку на корках, заговор на крови,Спи по часу, ходи в опорках, сдохни. Но не живи.

Рви с отжившим, не заморачиваясь: смылся — и был таков.Не ходи на слеты землячеств, встречи выпускников.Пой свое, как глухарь, токующий в майском ночном логу.Бабу захочешь — найди такую же. Прочих отдай врагу.

Что есть мир? Роенье бактерий, чавканье, блуд в поту.Нам, по крайности, дан критерий, которого нет в быту.В жизни все обернутся прахом — и бабник, и нелюдим;Всякий триумф обернется крахом, а тут еще поглядим.

Дрожь предчувствия, страх за шкуру, пресная болтовня,Все, чему я поверил сдуру, — отойди от меня.Я запрусь от тебя, как в танке. Увидим, кому хужей.Стой в сторонке, нюхай портянки, не тронь моих чертежей.