Отцы и деды. Роман

Театр Херманиса против «общества одиночек»

«Мой отец жив. У меня растут двое сыновей. Наблюдая много лет за собой и домашними, я понял: отношения сына и отца — из самых таинственных и важных вещей на свете», — говорил Алвис Херманис, представляя свой новый спектакль «Отцы» на...

«Мой отец жив. У меня растут двое сыновей. Наблюдая много лет за собой и домашними, я понял: отношения сына и отца — из самых таинственных и важных вещей на свете», — говорил Алвис Херманис, представляя свой новый спектакль «Отцы» на Венском фестивале. Один из самых значительных режиссеров постсоветского пространства известен в Москве своими спектаклями «Ревизор», «Долгая жизнь», «Соня», «Звук тишины». О русскоязычной версии «Отцов» мечтаешь после спектакля…

На сцене три человека. Гундар Аболиньш памятен нашему зрителю по роли Сони в спектакле Херманиса по новелле Татьяны Толстой. Рядом — Оливер Стоковски, актер театра Schauspielhaus Zuerich и русский рижанин, художник Юрий Баратынский. Все сделано на немецком (Аболиньш и Баратынский отлично владеют языком).

Трое мужчин, рожденных на рубеже 1960-х, говорят об отцах. Аболиньш-старший был рижским актером, сейчас его гримерка перешла к сыну. Стоковски-старший был весьма карьерным комиссаром полиции ФРГ. Баратынский-старший (семья бежала в «лимитрофную» Ригу в 1920-х) в юности был боксером. С 1940 года — зэком на Колыме. А на памяти сына — охранником фабрики, жителем барачной слободы. Что явно не мешало ни сильной родовой памяти, ни черной тоске русских «бывших», сломанных лагерями.

У рампы свален реквизит: облезлый плюшевый медведь, цинковое корыто, тряпки советских антресолей, рупор-«матюгальник», портфель из кожзаменителя, дряхлый проигрыватель.

Задник — семейные фотографии всех троих.

…Кажется: зал будет их шринком-психоаналитиком, а действо — неопрятной шоковой исповедью. Умы Европы так плодотворно занимались деструкцией всего сущего! В 1990-х по сценам смерчем прошел «Огнеликий» Мариуса фон Майенбурга, где благопристойная жизнь немецкой семьи с призывами мыть руки перед едой привела подростков, брата с сестрой, к инцесту и поджогу дома. У-у, сколько в этом было бесстрашной правды! А пьесы Хайнера Мюллера, Кольтеса, Лагарса, Марка Равенхилла? Мы затвердили: что может связывать сына и отца? Экзистенциальное отчуждение? Разрыв поколений? Эдипов комплекс?

Вообще, какие отцы, когда и дети почти повывелись? Вот и в венском авангардном театрике «Брют», похожем на наши «О.Г.И»., на беленой «стенке для мыслей» с размаху написано алым спреем: «Пора делить города между полами. Пополам. Тогда войны останутся только на границах».

В немецком появилось определение «Single-Gesellschaft», т.е. «цивилизация одноместных номеров». Или просто «общество одиночек».

…Впрочем, вернемся к спектаклю Херманиса.

И вот они говорят: трехлетний мальчик заблудился и уснул в лесу. Его искали все, но нашел отец. Вез домой, как на волокуше, на своем пальто — чтобы не разбудить. Сквозь сон отец-спаситель казался сыну огромным, как сосны.

Что носил отец в облезлом портфеле? Яблочко в салфетке. Кипятильник (зал Венского фестиваля стонет при виде этой штуки). Растворимый кофе системы «Артек» в майонезной банке. Иногда «ксеры» «тамиздатовских» книг. Тогда отец старался портфель нигде не забыть: Софьи Власьевны он побаивался.

…Отец так пропитался своей профессией, что мне в детстве казалось: он и со мной говорит в полицейский рупор. Отец вынул меня из коляски, распеленал и, к ужасу матери, окунул в прорубь. Раз! Два! Три! Потом довольно сказал: «Теперь Юрочка ни-ког-да не будет болеть». Отец учил меня водить в Альпах, сразу на серпантине, и говорил: «Запомни: пить за рулем нельзя абсолютно! Но я — я знаю, сколько и как…». Отец впервые поехал за границу на гастроли, в начале 1980-х. Он был поражен, особенно электричками, их мягкими креслами и чистотой туалетов. Конечно, он нигде ни разу не выпил кофе, потому что хотел что-то купить семье.

На стыке этих разных рассказов просыпается семейная память зрителя.

И вот они сидят рядом, плечом к плечу, играя своих отцов. Бреются. Застенчивый Аболиньш-отец бодро массирует щеки жужжащим «Харьковым»: это так полезно! Подтянутый комиссар Стоковски энергично скребет скулу лезвием «Золинген». Пролетарий Баратынский точит на ремне выщербленную опасную бритву, узкий разбойный полумесяц стали. Небрежно ведет по горлу.

В нашем продвинутом, полностью равноправном мире хоть этого у них не отнять. Чисто мужской ритуал. Отец бреется. Сын смотрит.

Если верить этим троим шовинистам, есть и другие чисто мужские миры.

…Они говорят: когда отец выломил доску из штакетника и снизу выбил у бандюгана нож, я дрожал от гордости и ничего не боялся. Они говорят: если ты сдуру влез на скалу в 80 метров, внизу море и камни, а с пляжа смотрит сын, — надо прыгать. Ласточкой! Умирая от страха…

Совершенно ясно: во всех трех семьях бывали светлые и темные дни. Сын полицейского комиссара смолоду ходил в анархистах. В бараках у Баратынских случалось и покруче. Они посмеиваются над отцами. Разбалтывают их грешные тайны 1970-х. Их устарелые убеждения. Эти семьи ничем не отличаются от семьи «Огнеликого», спаленной бунтом детей. Но резко переосмыслены оценки «мира, во зле лежащего». Прощение, терпение и любовь правят на сцене.

По углам сцены — три гримировальных столика. Иногда актеры исчезают там. Какие-то тихие люди работают с ними. В апреле на пресс-конференции в Москве Херманис говорил (опять же — рассуждая о закате Европы): «Вы заметили? Искусственная кровища хлещет со сцен, а профессия театрального гримера умерла. Не сыщешь! Это тоже симптом варваризации».

Все-таки он сыскал. К финалу актеры, энергичные люди средних лет, превращаются в своих отцов. Фото на заднике помогают оценить точность грима.

Хотя уже с середины действа понятно: каждый из них, прошедших через скепсис и бунт, до оторопи похож на своего отца. По психотипу. По отношениям с миром.

…Они снова сидят рядом, в той возрастной прострации, какую каждый знает по своим старикам. Аболиньш-отец чистит яблоко десертным ножом-фраже. Слушает «Голос Америки» по старенькому транзистору. Бравый комиссар Стоковски в отставке страстно полюбил готовить для внуков. Его яркие кастрюльки похожи на набор детских формочек. Он взбивает шпинат, бормоча: «Я думаю: что вкусно, то и полезно… положил сливок и масла… не говори бабушке» (смешная и нежная сцена отлично сыграна Стоковски-сыном).

А слева, под кухонным столом — авоська с пустыми бутылками «Московской». Луковица. Стопка. Нож. В майке и подтяжках, с прямой дворянской спиной и жесткой зэчьей усмешкой — седой разнорабочий Баратынский.

Кто из русских 1960-х годов рождения не видел такого — пусть перечитает «Пушкинский Дом» Битова, что ли. Там об этом «великом переломе хребта» есть отличная глава: возвращение из лагерей деда Одоевцева, профессора-лингвиста.

Три часа действа сводятся к ретроградному «Чти отца своего…».

«Отцы» Херманиса словно продолжают спектакль Арианы Мнушкиной «Тени» («Les Ephemeres», 2006). Ее восьмичасовым документальным эпосом о семье в Европе XX века открылся Венский фестиваль-2008. Оба спектакля построены на семейной памяти актеров (и правда: новой мощной пьесы «на тему» не видно). Оба возвращаются к старым топосам: дом, сад, родовая память, отцы и дети — здесь и сейчас. Оба театра явно много работали с «фактурой» — старым способом отбора и осмысления. Оба режиссера заняты «перецентровкой обыденности» и видят в ней не «тихий ад», а скрытый свет. И повседневный, как мытье чашек, труд любви.

Этот «новый документальный театр» не идет ни в «горячие точки», ни в женские тюрьмы, ни к антиглобалистам, ни на сайты «Черных пантер». Да он вообще не выходит из дома! Но в «обществе одиночек» — работает на самом остром краю. Ибо сказано: если царство разделится внутри себя, оно рухнет…

Такому театру точно суфлирует инстинкт самосохранения Европы.