В интервью ко Дню работников прокуратуры Владимир Устинов назвал главным (для себя) положительным событием года выход книги «Правда о «Курске». «Это динамичное повествование, в котором впервые предаются гласности многие факты, до сего дня неизвестные. <…> Автор убедительно и аргументированно дает ответы на многие вопросы, излагает собственную точку зрения человека и гражданина», — заявили издатели. «Конечно, это событие, — согласился и сам генпрокурор. — Долгожданное, выстраданное». В «Библио-глобусе» выстраданное генпрокурором продают за 219 рублей.

С первой строчки автор заявляет о себе как набивший руку писатель-маринист: «Наш катер вышел из гавани, когда только занимался холодный октябрьский рассвет над Баренцевым морем…».

Тут интересно все — и сугубо цивильное «гавань», и непременно «холодный» рассвет, который конечно же «занимался». Но самое любопытное в том, что в октябре солнце за Полярным кругом в районе Североморска показывается над горизонтом (если пробивается из-за плотных облаков) около полудня. Однако у генпрокурора свои ощущения времени, он пишет про «утренний холод и морозь», которые заставляют его «мобилизоваться до конца».

За бортом, по мысли автора, не просто холодная вода, а непременно «воды», причем обязательно «свинцовые» или «свинцово-черные». И почему-то не Баренцева, как учили нас на уроке географии, а Баренцевого моря. Глядя на море, автор делает сакральные признания:

«Грозовое небо окончательно потемнело, а вместе с ним — и море. Оно ведь — отражение неба. Когда я несколько лет назад понял, что из атеиста (каким волей-неволей был любой прокурорский работник советского времени) становлюсь верующим человеком, то почувствовал в себе нечто подобное. В человеке отражается Бог, как в воде — небо. Надо понять Бога. И теперь моя задача — распознать грозный и в то же время мудрый Божий промысел…» (Божий промысел — это, надо понимать, про тот самый «первый импульс», что привел к катастрофе. — А. Е.)

Впрочем, «была и другая задача, которая определялась моей собственной профессиональной и жизненной позицией, — открывает карты генеральный прокурор. — Утвердить сам эталон истины… Этот символ эталона (я его видел однажды в парижской Палате мер и весов — такой небольшой стальной кубик-килограмм…) должен стать мерилом всех наших действий — от адмирала до мичмана и от инженера до лоцмана. Конечно, дойти до такого эталона, расследуя настолько сложное дело, было непросто…».

...Знак свыше генеральный прокурор увидел уже при первом выходе в море: «Словно само солнце давало нам надежду на раскрытие истины». Автор не скупится на описание специфических ощущений:

«Нервы буквально болели… Но я собрался, как пружина, и решил идти вперед, невзирая ни на что. В буквальном смысле слова…».

«Как Генеральный прокурор я чувствовал тогда тяжелейший груз на своих плечах, словно звезды на погонах превратились в пудовые гири…».

«Продувные ветра на Баренцевом море кого угодно способны заморозить. Но я упрямо стоял на специальном мостике и контролировал первичные работы по проведению следствия. Спасибо, сердобольные помощники и члены спасательной группы подтаскивали время от времени термос с горячим чаем или кофе...»

«Именно тогда я понял, что, невзирая на адские условия, я должен войти в эту Преисподнюю. Надо было не только войти, но и… откомментировать масштабы трагедии. <…> И очень скоро этот репортаж состоялся. Я стоял в чреве атомной субмарины и вел его в прямом эфире. Он тогда обошел весь мир...».

Можно с большой долей ответственности предположить, что стальной характер генерального прокурора формировался в детстве. Воспоминания о нем надвинулись на автора как раз в тот момент, когда он, сухопутный человек, страдал от качки в адмиральском катере, идущем к месту гибели «Курска»:

«Помню, где-то, в каком-то городке почти все пареньки-подростки стреляли друг в друга из рогаток. Были такие загнутые закорючки из толстой проволоки. Было кое-что и посерьезнее. Я всегда давал отпор.

И у меня выработался бойцовский характер, так что я никому спуску не давал. Один раз, сознаюсь, так наподдал одному парню (тот был постарше и повыше меня), что тот в канаву улетел. А ведь он замахнулся на меня обычным, банальным ломом, против которого, в соответствии с пословицей, нет приема… Одним словом, приемы я начал искать еще тогда».

Володе Устинову шел в ту пору восьмой годик…

«Мозг был сильно контужен»

Читая книгу прокурора, не можешь отделаться от мысли, что автор все время опровергает каких-то невидимых оппонентов и, главное, пытается доказать свое рвение в исполнении президентской воли.

Обещанное издателями «динамичное повествование, в котором впервые предаются гласности многие факты, до сего дня неизвестные», похоже, где-то затерялось. Таких фактов в книге «Правда о «Курске» нет.

Как нет и внятного объяснения причин «нештатного импульса», вызвавшего взрыв торпеды, и заключения экспертов о том, почему взорвался почти весь боезапас торпедного отсека. Имея в своем распоряжении 133 тома уголовного дела, десятки технических экспертиз и актов осмотра поднятой субмарины, дав слово читателю «сказок не сочинять» и призвав к этому других, автор «Правды о «Курске» впадает в мифотворчество. Пытаясь «своими словами» прокомментировать выверенное заключение следственной бригады о последних минутах «Курска», он почему-то решает призвать на помощь капитана 1-го ранга в запасе Михаила Волжинского. И пишет с его слов:

«После первого взрыва личный состав центрального поста, то есть «мозг» лодки, был сильно контужен, поэтому никаких записей в бортжурналах больше не производилось. Это резонно. При этом командование лодки правильно оценило характер нарастающей угрозы и, судя по всему, предприняло попытку экстренного подвсплытия «Курска» на перископную глубину. Это было необходимо для того, чтобы попытаться в надводном положении затопить первый отсек, где бушевал огонь, и не допустить взрыва всего боекомплекта…».

О последних записях в вахтенном журнале центрального поста говорить излишне, потому что этот журнал не найден. А тот, что обнаружен, вела предыдущая вахта, и записи в нем заканчиваются за три с половиной часа до катастрофы. Странно говорить о попытке подвсплытия на перископную глубину. Возможно, автор оговорился, не понимая разницы между всплытием под перископ и всплытием в надводное положение, но и здесь неувязка. Никакой нужды принудительно затапливать первый отсек не было — море уже ворвалось в него через разрушенные трубы двух торпедных аппаратов.

«Мое свидетельство — чистая правда»

С первого известия о трагедии «Курска» самым щемящим был и остается вопрос о шансах на спасение оставшихся в живых членов экипажа. Однако в книге генерального прокурора нет аргументов, доказывающих, что уцелевшие после второго взрыва подводники во главе с капитан-лейтенантом Дмитрием Колесниковым оставались живы в девятом отсеке «не более 8 часов». Один-единственный абзац, отсылающий к мнению безымянных «экспертов», никого не может убедить.

А подводные стуки, запеленгованные и сутки, и двое спустя? А первые заключения судмедэкспертов, упрятанные в томах уголовного дела? А сомнения непосредственных руководителей следственной бригады? Адвокат Борис Кузнецов, защищающий интересы тех, кто потерял на «Курске» своих близких, обращал внимание на эти обстоятельства еще полтора года назад — сразу после прекращения следственных действий. Но генеральный прокурор призывает поверить в свои заклинания: «Для прокурора, особенно Генерального прокурора мировой державы, роль свидетеля — не слишком привычная роль. Зато я с уверенностью могу сказать, что мое свидетельство — чистая правда…».

«Три раза предпринимал попытку присоса»

Нет в книге и внятной оценки действий спасательных служб Северного флота. Сначала из допроса бывшего командующего Северным флотом адмирала В.А. Попова мы узнаем: 13 августа спасательные аппараты не могли пристыковаться к аварийному люку 9-го отсека. В следующем абзаце, уже от своего имени, генпрокурор сообщает, что «Россия официально обратилась к Норвегии за помощью по извлечению тел погибших…». Рассказывает о том, как проходили эти работы, сколько и для чего было сделано технологических вырезов в корпусе лодки (операция по извлечению тел погибших проходила в октябре, то есть два месяца спустя, но, видимо, в голове у автора все перепуталось). В следующем абзаце читаем: «21 августа 2000 г. 9-й отсек был вскрыт норвежскими водолазами; он оказался затопленным».

А дальше опять про поисково-спасательную операцию, бездарно начатую и бесславно завершившуюся. Прокурор почему-то превращается в адвоката и начинает повторять про сложную розу ветров, переменчивое течение, неожиданно возникающие шторма: «Именно поэтому поисково-спасательная операция была существенно затруднена… «АС-34»… три раза предпринимал попытку присоса к аварийно-спасательному люку крейсера, однако присос не происходил…».

Ах, какой негодник этот «присос», — ну не происходил, и все тут! Прокурор даже расчувствовался… Но если бы он внимательно читал материалы, собранные подчиненными, или хотя бы постановление о прекращении следствия по делу, которое он утвердил своей подписью, то увидел бы заключение эксперта: реальная возможность пристыковаться к комингс-площадке 9-го отсека была лишь 17 августа, когда аппаратом «АС-34» управлял капитан 3-го ранга Шолохов, и 19 августа, когда аппаратом «АС-36» управлял капитан 2-го ранга Перцев. Все прочие попытки — и до, и после — лишь обозначали видимость работы, а реального результата дать не могли в силу объективных обстоятельств — неисправности самих аппаратов, а также низкой квалификации специалистов, допущенных к управлению.

«Политическая воля стала главным фактором в поднятии»

Подъем «Курска», в трактовке Владимира Устинова, стал «символом победы политической воли над разными мелкими соображениями. Именно политическая воля, как я считаю, стала главным фактором в поднятии…». Кто мешал торжеству этой воли и какими «мелкими соображениями», остается загадкой.

Несмотря на «победу политической воли» и вопреки всем обещаниям главкома ВМФ, отрезанная часть лодки так и осталась на дне. Сам того не желая, признается в этом и Владимир Устинов: «Прокуратура исходно настаивала на том, чтобы были подняты все части АПЛ…». Правда, через несколько десятков страниц прокурор дезавуирует это признание:

«Носовой отсек… было решено уничтожить на месте… но только после того, как будут собраны все необходимые для следствия предметы. А именно все вещественные доказательства и были к тому моменту собраны…».

Говоря о том, что обнаружили следователи в 9-м отсеке, он скороговоркой упоминает «записку Борисова». И ни слова, о чем записка, и о самом ее авторе. Даже инициалы погибшего Устинов не приводит. Впрочем, откуда руководителю и координатору знать, что на борту «Курска» было трое Борисовых — два члена экипажа и прикомандированный военпред с завода «Дагдизель».

«С трудом водил ручкой по бумаге»

С державной риторикой в этой книге могут конкурировать, пожалуй, лишь потуги на глубокомыслие. Понять воспаленную мысль автора не каждому по силам:

«Даже высокоинтеллектуальный человек не всегда способен справиться с быстрым анализом множества показаний приборов, да и просто совместить это с внутренним инстинктивным чувством. Или же, извините, с внутренней расхлябанностью. И думаю, решение здесь кроется не в том, чтобы поголовно перевести нашу армию на контрактную основу. Если говорить в принципе, то готовить призывников надо лучше. Как до армии, так и в учебных подразделениях. И говоря так, я считаю, что мы являемся великой мировой державой, которой суждено быть таковой весь XXI век. Это по меньшей мере…».

От подобных умозаключений, преследующих тебя почти на каждой второй странице, не знаешь, куда деваться, но автор продолжает философствовать:

«Не хочу никого обидеть, но материальная, физиологическая основа всего того, что мы делаем, остается фактом. Остается ли в таком мире место для духовной миссии человека? Зачем она?». Таким неожиданным образом автор подводит нас к своему объяснению героического поведения подводников в 9-м отсеке:

«А что такое героизм, проявленный сегодня нашим русским подводником в нечеловеческих условиях, когда разум кипел у него, возможно, в самом буквальном смысле (отравление угарным газом!), то есть он с трудом водил ручкой по бумаге в почти полной темноте, но все-таки оставил для следствия важные свидетельства…».

Рассуждая о новом характере войн, генпрокурор мимоходом дает установку министру обороны — нынешнему и тем, что придут после него:

«Как будем водить по морям субмарины, если компьютерные системы дадут сбой? Кивать на хакеров, которые взломали какие-то секретные коды? Чушь. Как проводить танковые колонны через предполагаемые минные поля? Как атаковать с воздуха цели, откуда могут ответить выстрелом из «Стингера»? Следовать приказам и здравому смыслу — вот что должно держать армию в боеспособном состоянии».

О подъеме «Курска» он высказался афористично, но емко: «Это была сложная проблема и с технологической, и с климатической стороны».

«Шнур оборвался при рывке»

Только для того, чтобы поиронизировать над книгой генерального прокурора, браться за перо не стоило. Смолчать нельзя по другой причине. В книге со словом «правда» на обложке искажаются факты и тиражируется невежество.

Взявшись перечислять все аварии, катастрофы с подводными лодками начиная с 1952 года, автор забыл о двух тяжелейших. Это затопление К-429 в полигоне боевой подготовки у берегов Камчатки в июне 1983 года (погибли 14 человек) и потеря стратегического ракетного крейсера К-219 с пятнадцатью МБР в ядерном снаряжении и двумя ядерными реакторами в Саргассовом море в октябре 1986 года (погибли четыре человека).

Зато дизельную лодку М-200 Устинов помянул дважды. В первый раз, по утверждению генпрокурора, она «погибла в Балтийском море 21 ноября 1956 года. Погибли 28 членов экипажа». А менее года спустя, 26 сентября 1957-го, та же «дизельная подводная лодка М-200 затонула в Балтийском море». В этот раз, по версии автора, погибли 35 членов экипажа… Прямо и не знаешь, как такое возможно…

Но прокурор упорно продолжает бороться со здравым смыслом.

Советский линкор «Новороссийск», подорванный на рейде в 1955 году, Устинов наделяет способностью «нести ядерные артиллерийские заряды дальнего действия». Если под этой смысловой абракадаброй подразумеваются ядерные артиллерийские снаряды, так они стали поступать на вооружение много позже гибели «Новороссийска».

Глубоководная АПЛ К-278 «Комсомолец», вооруженная лишь торпедными аппаратами, под его пером становится «ракетным крейсером». Институт океанологии РАН скрещивается с неопознанным «институтом океанографии». Продольная остойчивость (профессиональный термин, известный подводникам, конструкторам и строителям ПЛ) превратилась в «вертикальную устойчивость».

Апофеозом профессионального невежества стали рассуждения про тросы, с помощью которых якобы пытались поднять в 1997 году «Комсомолец»… «Капроновый шнур оборвался при рывке», — свидетельствует генеральный прокурор. Да было бы ему известно, что «Комсомолец» и не пытались поднимать. Поднять решились только ВСК — всплывающую спасательную камеру от «Комсомольца», которая была найдена на грунте в непосредственной близости от самой подлодки. В ней, как известно из обстоятельств той катастрофы, находятся останки командира АПЛ капитана 1-го ранга Евгения Ванина и еще двух членов экипажа. И трос действительно лопнул — камера опять ушла на дно и, похоже, навсегда.

Походив вокруг да около (чуть раньше он писал про виртуальные «дозиметры», которые расставляли «на глубине вокруг реактора» лодки), автор ведет нас в реакторный отсек. Оказывается, «наши подводники заглушили ядерные реакторы вручную, в дополнение к автоматике. Они не просто вспомнили об этом, они потратили на это свои последние минуты, свои последние жизненные усилия…». Откуда родился этот миф — можно только гадать. Ни из материалов уголовного дела, ни из разговоров со специалистами, детально обследовавших реакторные помещения «Курска», ничего похожего не следовало. Более того — на всех уровнях атомщики с гордостью твердили, что автоматика в реакторном отсеке сработала безукоризненно и чисто. «Глушить вручную» ничего не требовалось.

Послесловие

Пытаясь взять под занавес мажорную ноту, генпрокурор решается на смелое сравнение: «В Брюсселе той осенью возникла новая организация, в дополнение к НАТО и ко многим прочим. Это международный фонд «Курск», главная цель которого — облегчить задачу подъема российского атомного ракетоносца». Как легко мы нашли альтернативу Варшавскому договору… Нынешний министр иностранных дел на эту находку никак не отреагировал. Зато подал голос его предшественник — секретарь Совета безопасности Игорь Иванов, приглашенный на презентацию прокурорского бестселлера. «Самое главное в этой книге — это ее название», — цитирует «Интерфакс» его крылатые слова.