СПАСИБО, ДЕВОЧКИ

СПОРТ

Ночью, на втором часу полуфинальной игры женских волейбольных сборных России и Бразилии, с моим сознанием стали происходить какие-то странные штуки. Сосредоточение на игре было столь велико, что весь остальной мир для меня исчез совсем,...

Ночью, на втором часу полуфинальной игры женских волейбольных сборных России и Бразилии, с моим сознанием стали происходить какие-то странные штуки. Сосредоточение на игре было столь велико, что весь остальной мир для меня исчез совсем, словно кто-то черной краской замазал все полотно жизни. Исчезли все земные города, потонули в черном мареве Москва и Нью-Йорк, растворились в темноте люди, которые только что ходили по улицам, смеялись, пили вино и пиво. Наступила всеобщая, всемирная чернота — и в самую середку этой черноты был впаян светившийся синим светом экран телевизора.

Легкий волейбольный мячик, сшитый из цветных долек, перелетал то на одну сторону сетки, то на другую, скакал туда и сюда, подгоняемый ударами ладоней — в отчаянном нежелании спортсменок дать ему упасть было, казалось, знание о том, что в этой игре решаются судьбы человечества. То, что на обыденном языке называлось волейбольным матчем, в эту ночь превратилось во что-то совсем иное — в мистическую игру не на деньги, а на место в будущей жизни. Потом, уже когда игра кончилась и я приходил в себя, успокаивая нервы горячим чаем, я понял, что это за иной мир светился мне два часа в окне телевизора: это был мир подлинных сущностей, который проявляет себя всегда неожиданно и всегда в неожиданных местах. В этот раз — в волейболе.

Ничего выше этой игры — по напряжению чувств, по ясности противоборствующих характеров — Олимпийские игры нам не дали. Метафоры в этой игре становились реальностью — будущее висело на волоске, в прямом смысле этого слова, в те моменты (а их было несколько), когда мяч томительно катился по верхней кромке сетки. Несколько раз за эту долгую и мучительную игру меня одолевало отчаяние — казалось, что теперь-то уже ничего поделать нельзя, все проиграно и кончено. Такой исход в том, ином мире — мире подлинных сущностей — означал бы окончательное низвержение нас из величия в рутину, из творцов истории в ее заложников и рабов. И в моменты, когда такой исход в этой длинной, как жизнь, игре казался неизбежным, во мне нарастало уныние: «Значит, ты оставил нас, Господи!».

Но каждый раз мы чудом спасались — высшая воля незримой голубкой все два часа кружила над прямоугольником площадки. В этой игре было что-то необъяснимое с точки зрения здравого смысла, оценивающего шансы команд. Как можно выстоять, проиграв первые два сета противнику, который явно сильнее, — я не знаю. Как можно выстоять, проигрывая в третьем сете пять очков противнику, которому до победы остается выиграть один мяч, — я не знаю. Как можно победить в последнем, пятом сете, беспрерывно проигрывая, победить, когда сопернику остается до победы опять же всего один мяч, — я не знаю. Любой силы, любого мастерства, любой воли мало в игре, где на кону стоят вера нации в себя и желание миллионов чувствовать себя победителями, — надо, чтобы в этот вечер мистической игрой с легким цветным мячиком заинтересовался Господь и чтобы Он через эту игру сделал свой выбор. И Он его сделал.

Наша сборная — шесть высоких девушек со спокойными, иногда даже флегматичными лицами — боролась просто, ясно, тихо, скромно, без пафоса, без патетики. Никаких героических поз и мужественных выражений лиц не было, а было, наравне с желанием победить, какое-то удивительное, сосредоточенное смирение. В этой команде явно были видны прежние, советские черты — взаимовыручка на площадке, чувство локтя, полное, абсолютное самопожертвование. В какие-то моменты они были похожи на пионерский отряд или октябрятскую звездочку — такой истовой серьезностью светились их глаза, такими по-детски честными были их лица и жесты. Молча и покорно, как примерные ученицы, они слушали хриплый бешеный крик тренера и вождя Карполя, который в своей мудрости раз за разом давал им только один совет: терпеть! И к концу этой мучительной игры у них уже были не лица — лики.

В тот момент, когда мяч в последний раз рухнул на стороне бразильской команды, я любил их, этих высоких девушек из нашей волейбольной сборной, которые сумели сделать это. Это был момент счастья, когда мы — мы все, а не только фанаты волейбола, — восстали из праха и пепла наших поражений. Я любил в тот момент нескладную, длинноногую Катю Гамову, которая сто раз за матч взлетала над сеткой и мощным ударом сносила бразильский блок, любил Елену Тюрину, которая брала немыслимые мячи, — и помню выражение растерянности и ужаса на ее лице в одном из эпизодов игры, когда мяч медленно, как в кошмарном сне, падал рядом с ней на пол. И было в этом медленном, завораживающем падении мяча и в выражении ее лица предчувствие страшной катастрофы, которой мы — благодаря им, этим девушкам, — все-таки избежали.

Это не наш спорт шатался, рушился и восставал на Олимпийских играх — это шаталась, рушилась и восставала страна Россия, с ее верой в себя, с ее вечной нескладной судьбой и вечным лепетом о собственном предназначении во враждебном мире интриг и заговоров. Существует ли антироссийский заговор? Конечно, существует — мы слишком громоздкие в своем пространстве, слишком нелепые в своей искренности и слишком много наворочали в истории дел, чтобы не образовалась целая масса людей, которые дружно желают нам поражения и ничтожества. Увидеть нас в облике дебилов, сидящих в луже, — для них наслаждение. Это те люди, которые на нынешней Олимпиаде гробили Алексея Немова — невозможно забыть его лицо в тот момент, когда он узнал их подлые оценки. Это было лицо не звезды спорта, не плейбоя от гимнастики — а лицо капитана Тушина, которого после двадцати пяти лет беспорочной службы выгоняют вон. И невозможно забыть внезапный, спазматический вопль борца Алексея Мишина, только что выигравшего золотую медаль, — нечленораздельный, яростный вопль залитого потом, измученного, дотерпевшего до конца человека: «Россия!».

Что такое Россия? Сам вопрос этот уже давно стал банальностью — на него отвечали князь Вяземский и Чаадаев, Соловьев и Бердяев. Они отвечали подробно, с толком и расстановкой — но их умные ответы, видимо, не пошли нам впрок, потому что мы и по сей день пребываем в поиске самих себя, в состоянии самообмана и сиротства. Мы по-прежнему отвечаем на вопросы, на которые другие народы уже давно ответили: кто мы, да что мы, да зачем мы, да какие мы, да что мы тут делаем и в чем вообще мировая справедливость, которой, по некоторым данным, и вовсе нет? Вот это отсутствие окончательного знания о самих себе, вот это беспрерывное испытание самих себя то с помощью автомата Калашникова, то с помощью волейбольного мяча, вот эта невозможность расстаться с собственным величием, пусть даже оно приносит только неприятности, вот эта победа шести женщин с тихими лицами там, где проигрывают дюжие гандбольные мужики и безвольно сдаются высокорослые супермены-волейболисты, — это и есть Россия.