ХРОНИКА БЛОКАДЫ «ЛЕНФИЛЬМА»

КИНОБУДКА

«Хрусталев…» был снят именно тогда В ближайшее время «Новая» завершает проект о кино 90-х, которое не сумело пробиться к зрителю через руины проката. Мне кажется, центральным фильмом 90-х, его эстетической кульминацией оказалась картина...

«Хрусталев…» был снят именно тогда

В ближайшее время «Новая» завершает проект о кино 90-х, которое не сумело пробиться к зрителю через руины проката.

Мне кажется, центральным фильмом 90-х, его эстетической кульминацией оказалась картина «Хрусталев, машину!». Антитоталитарная, антикультовая картина Германа могла бы стать покаянием перестроечной эпохи. Но на экранах фильм практически не показывается. И телевидение его показательно игнорирует. Об эпохе недавнего ретро, 90-х, его кино и нравах — Алексей ГЕРМАН.

— В 90-е состоялись многие из нынешних режиссеров-первачей. Тогда все узнали имена Месхиева, Лунгина, Тодоровского-младшего, Балабанова… Интересно проследить их творческий путь. Все они начинали как режиссеры авторского кино. И практически все ушли в мейнстрим. И если даже в промежутках между сериалами снимают игровые картины, непременно думают о сборах.

— Балабанов начинал у нас. Снял черно-белые «Счастливые дни» по Беккету в нашей маленькой студии дебютов. Достойная работа. Потом была вполне приличная картина по Кафке. А все, что он снимал дальше, — продукты деятельности человека средневековья, оставленные будущим поколениям в пещерах. Но наша критика начала галдеж: «Как свежо! Остро!». Просто рядом снимали урки, и бездарная свита создавала себе «короля». В «Брате» человек едет к своему брату. Бандиты оставляют засаду. Засада сидит спиной к дверям… и чистит пистолеты, зная, что тот, кого они ждут, стреляет профессионально, что кого-то уже убил… Это, конечно, «свежо», но смешно…

Лунгина считаю блестящим человеком. Помним, как он начинал. Какие тонкие и горькие картины снимал в начале 90-х, прежде всего «Такси-блюз» и «Луна-парк». Но стал смотреть его Гоголя по телевизору — мне не понравилось. Зачем так кривляться? Чаплин же не кривляется. Гоголь — совсем не автор капустника. Нам кажется, что не стоит похлопывать по плечу величайшего художника ХIХ века. Гоголь — все-таки не подножное средство. В результате перед нами вместо знакомого талантливого и любимого режиссера — растерянный художник, не знающий, куда вырулить.

— Работа над «Хрусталевым» совпала с календарем десятилетия. Натуру выбирали, когда в Москве была стрельба. Съемки в середине 90-х пришлись на время пылающих надежд. Выход картины в 98-м — незаметное наступление ледникового политического периода.

— В то же время в начале 90-х, когда кино еще пыталось дышать, получило профессиональные права на нашей маленькой киностудии ПИЭФ и вошло в профессию с призами и хорошей прессой теперь уже среднее поколение режиссуры. Юфит, Пежемский, Ковалов, Евтеева, Балабанов. По какому принципу одна часть сохранилась, а другая — тоже обласканная премиями и критикой — попала под страшный вал 90-х и исчезла? Они были очень талантливы. И Сергей Попов с «Улыбкой», и Алимпиев с «Панцырем», Морозов и Шмидт с фильмом «Ленинград. Ноябрь».

В том десятилетии таился какой-то липкий трагифарс. Сначала — дикое разгулье надежд. Эйфория незаметно иссякла. Зато икра потекла по лапам прорвавшихся к «лоткам». Здесь, на студии, стояло не то десять, не то больше фильмов, завернутых в бумагу. Их даже не сводили на одну пленку. Просто снимали и складировали. А снимали много…

Вскоре вышла небольшая заметочка, что «Ленфильм» — банкрот. Начался период, когда по всей студии расплодились фирмы и фирмочки — чтобы здание не развалилось, трубы не разорвались, павильоны не заморозились. Пришел человек, который построил химчистку напротив студии озвучания. Когда работала химчистка, я не мог ничего озвучивать. Я орал диким голосом. Все прибегали. А он, решив смягчить мое сердце, вручил золотую карточку, пообещав, что отныне я могу чистить свою одежду в любое время за маленькие деньги. Зачем озвучивать — лучше шубы тащи.

Еду как-то с работы на машине. Гаишнику, который меня останавливает, даю права. Он раскидывает объятия: «Как я рад с вами познакомиться!». Мне лестно, что меня милиция узнает. Потом оказалось, что он выудил ту карточку и решил, что я — хозяин химчистки.

Началась абсолютная блокада студии. Стояли машины, «Камервагены», «Лихтвагены». В снегу. Ведь они жрут столько топлива, что проглотят бюджет всех картин.

Мы протаптывали дорожку в десятый корпус, ввинчивали в коридоре лампочки. С этого начинался день. Наша монтажерша выпала из автобуса. Одну ногу сломала, другую ушибла. Утром студенты по тропинке торжественно несли за мной через весь двор загипсованную монтажершу. Так и носили несколько месяцев. Днем лампочки пропадали. Наступил период, когда мы снимали одни на студии.

И был один демократ. По фамилии Артемьев. Представитель «ЯБЛОКА» в Питере. Город помог нам, когда в очередной раз мы остановились в безденежье. Но как только Артемьев стал заниматься финансами Петербурга, тут же отобрал у нас все. Картина опять замерла на целый год. Он же видел, что за фильм мы снимаем. Какое и как воспроизводим время. Да ведь и помощи у тебя не просим. Не мешай только. А когда съемки через год благодаря помощи Госкино возобновились, он назначил нам пени за то, что опоздали вернуть первоначальный долг городу. Кстати, и долг-то был — с какой стороны посмотреть. Долевое участие города в проекте «Хрусталев…». Но что-то было, как обычно, недооформлено.

Артемьев — из партии Явлинского. Думаю, сам Григорий Явлинский — чрезвычайно достойный, порядочный человек, так же как и Лукин, которого я искренне уважаю. Кстати, Явлинский написал мне огромное письмо о нравственной близости того, что я снимаю. Письмо тронуло. Но я не знал, как ответить...

— Как вы решились во время всеобщего хаоса затеять сложно-постановочную историческую картину? Ладно деньги, но ведь и производство рухнуло…

— Все закрутилось с помощью французов. Они должны были дать половину средств и наши — половину. Они свою дали, наши — нет.

— Потом был скандал в Каннах. Французская критика не поняла картину, но спустя время нашла в себе мужество признать ошибку…

— До этого я был в Каннах членом жюри и понимал, что авторская картина там не должна пройти. Но руководитель форума Жиль Жакоб, к которому отношусь с симпатией, так восхищался фильмом, что не сомневался в его триумфе. Сидя на приеме рядом со Скорсезе и мадам Миттеран, он вскочил, прокричав, что здесь находится выдающийся режиссер, снявший великую картину. Однако Скорсезе, возглавлявший жюри, признался: «Это, конечно, — главный приз. Но я не могу премировать фильм, в котором ничего не понял».

Чем Скорсезе отличается от японцев? Я показывал фильм в токийском университете. Что-то объяснял про культ личности, аресты. Рассказывал про Россию… Говорил: «Бывает так, что ты восхищаешься и умиляешься березками, и это называется любовью. Хотя в Канаде и Австралии не меньше березок. А я вижу, что моя страна — жестокая и страшная. При этом она моя. Другой у меня нет. Вам нравится ваша Япония? Тоже достаточно изуверская страна. А я пытаюсь рассказать про Россию в конкретный исторический период». На следующий день мне назначают еще просмотр. Прихожу, а там сидит абсолютно та же аудитория. Они вчера не поняли фильм. И в отличие от Скорсезе пришли снова — чтобы разобраться. Когда разобрались — были почти счастливы.

— Зато французы специально собрали антиканнский фестиваль в Ницце, где чествовали вашу картину. Но все же главные проблемы «Хрусталева…» связаны с прокатом, точнее, с его отсутствием.

— Я не знаю, откуда спустилась команда, но копии напечатать я не мог. Денег на печать не дали. А во Франции фильм и в прокате шел, и по телевидению его тогда показали пять раз.

Так вот, на печать копий у нас денег не было. Вдруг позвонил человек. Назвался Сергеем. Сказал, что хотел бы с нами встретиться. На Морской улице передал нам на печать двух копий 10 тысяч долларов. Так я и не узнал его фамилии.

Госкино обещало мне помощь в прокате картины. Но ничего не сделало. У нас в группе работал Женя Прицкер и, пока не заболел, ездил в разные места, в частности, туда, куда ссылали заключенных. В Инту, например. Три дня люди стоя смотрели в набитых залах. Но за Урал везти у нас уже не было денег. Хотя фильм делался в первую очередь для жителей Крайнего Севера.

Когда-то в самолете рядом сидела женщина, летевшая до Магадана. Поскольку мы все пели «в Магадан шел последний караван», я стал ее расспрашивать. Она рассказывала: когда муж сел, отправилась за ним в Магадан. Самое стыдное и страшное, чего она не могла себе простить… Как стояла ночами перед ним на коленях, чтобы он ей признался в том, какое злодеяние совершил… Спрашиваю эту женщину: «А сейчас этих вертухаев бывшие зэки бьют кольями?». «Что вы, — говорит, — сходят с тротуаров, здороваются и пропускают их до сих пор, хотя вертухаи — давно безработные». Понимаешь, для кого я делал кино? А еще для интеллигенции, чтобы знала, что мы такое. Но не дали показать картину…

— Странно, что интеллигенция холодно ее приняла.

— Как тебе сказать… С одной стороны, все мои картины холодновато принимали. Фокус в том, что существует кинокритика. Поскольку наша критика неумная, то для начала она солидарно с французами возмутилась фильмом на Каннском фестивале. Министру Голутве пришлось их уговаривать, что кино не так плохо. Но ведь я снимал не из расчета на глупого человека. Потом у нас публиковали рейтинги критиков на протяжении пяти лет. И первые места они давали «Хрусталеву…». Ведь и «…Лапшин» «доходил» медленно.

— «Лапшин» догнал зрителя — точнее, зритель догнал его — уже в 90-е… И в последнее время его все время крутят по ТВ.

— «Хрусталева…» один раз ночью показала «Культура», и то с прожженным куском в эпизоде, где бьют еврейского мальчика в школе. Думаю, просто не проверили копию. У меня ощущение, что опять перегнал зрителя. Лет через пять «Хрусталев…» пойдет, как «…Лапшин».

— У меня своя версия. Дело в том, что, к сожалению, антикультовый «Хрусталев…» сейчас вновь попадает в самое яблочко нашей не пробиваемой никакими демократиями системы. Теперь картина кажется особенно опасной, неприятной…

— Вот ты точное нашла слово. Она неприятна. И на такую Россию в таком виде неприятно смотреть. И герой, который счастлив стать бомжом, а не генералом, неприятен. Раздражает. Ну что ж, пройдет время, я убежден, что «Хрусталев…» вслед за «…Лапшиным» понемножку вылезет из безнадежья. Вот прошел в Австралии по телевидению, сейчас готовятся показы в Италии, Лондоне. Так и накопится зритель…

P.S. Сегодня в Триесте открывается фестиваль «Фамилии Герман». В программе фильмы Алексея Германа, Светланы Кармалиты и Алексея Германа-младшего.