В парикмахерской

Городское пространство

«Я был у вас в Москве, — сказал мне молодой житель Тель-Авива с длинным светлыми волосами, худой, с тонким нервным лицом и голубыми глазами. — Это совершенно капиталистический, жесткий город. В нем даже нет надписей на английском для...

«Я был у вас в Москве, — сказал мне молодой житель Тель-Авива с длинным светлыми волосами, худой, с тонким нервным лицом и голубыми глазами. — Это совершенно капиталистический, жесткий город. В нем даже нет надписей на английском для туристов»… На все мои возражения и перечисления мест, куда можно пойти, чтобы почувствовать себя «по-человечески», он качал головой — это лишь точки, островки, а между ними — пространство, невозможное для жизни. Вот Тель-Авив — возможное. Это, по словам моего собеседника, что-то вроде Манхэттена — там могут жить художники, писатели, поэты, там есть время людям разглядеть друг друга. Нечто и современное, и обитаемое.

«Забавно, — подумалось мне, — раньше теми же словами «жесткая», «капиталистическая» у нас описывали Америку, а теперь оказалось, что та самая карикатурная Америка — это мы сами. И Нью-Йорк, Город желтого дьявола, — вполне милый, благоустроенный культурный центр, чья современность — уже классика. А у нас — точки, островки и Пространство. Оно не создавалось для жизни. Оно создавалось для Толп». И все же мне не захотелось так просто сдавать этот город… «Да, мы выжившие», — бросила я от имени всех. Мой собеседник замолчал. Что он мог бы ответить? «Да мы вообще-то тоже выжившие, только мы еще научились жить…» Он не ответил ничего, и его взгляд досадливо скользнул прочь.

«Ой, дорогая, ты мне сейчас сделаешь?» — спросила она и уселась на стуле против моей маникюрши. «Давай-давай», — сказала та и вложила пухлую ладонь в свои белые руки. Еще десять минут назад маникюрша рассказывала мне, что в детстве ее величали белоручкой: ее кожа — точно белые перчатки. Кроме того, как выяснилось, по воззрениям она гностик — книга об учении вознесшихся белых владык покоилась рядом с голубоватой ванночкой для воды. Наша ученая беседа о мире духов, казалось, давала мне право на бoльшую верность с ее стороны, но с той же степенью радушия моя маникюрша теперь переключилась на новую гостью, пока я сушу лак. «И что? И что ты сказала?» — разговор пошел, и я должна была внимать ему, как очередной серии неизвестного мне телесериала, идущего за стеной у соседей… «А она что?» — это про бывшую невестку, которая «только карьеру делает», потому что у нее этот… «мужской ген, что ли» — как виртуозно описала ситуацию вкалывающей московской менеджерши моя рассказчица. Новая жена, согласно полученным мною сведениям, наоборот, только и делает теперь что вьется над мужем и сыном-младенцем и этим в высшей степени раздражает свою свекровь, которая неожиданно тоже начинает демонстрировать «мужской ген», обзывая эту невестку «курицей». Между двумя этими противоположностями и проводит свой строгий мужской курс ее сын, тоже менеджер, который, оказывается, все-таки никогда не ушел бы от первой своей жены, если бы не мать: как ни крути, а бизнесвумен ближе и понятнее современному «мужскому гену», чем наседка. Несколько раз в историю, точно в кинокадр, заглянула — так живо ее описывала бабка — бойкая девочка лет семи: старшая внучка от первой жены, а потом и ее грозный дед: рассердившись, он несколько раз грозил стукнуть девочку табуреткой. Вместо того чтобы продолжать этот круговорот персонажей, рассказчица вдруг вздыхает сочувственно: «Он устал уже — она же просто егоза, да еще все убираться хочет, все дергает его…». «А что, ведь у них там и убрать-то некому…» — кивает головой моя маникюрша, словно защищая девочку и вновь отводя разговор, как по руслу, в сторону старшей невестки. Но рассказчица, в нерешительности медлит и неожиданно тихо говорит: «Да… Он после того случая и правда ото всего отошел…». Это неожиданно близкое отношение матери бывшего мужа к отцу бывшей жены показалось мне странным. «После какого случая?» — вступаю я на правах телезрителя. Рассказчица нерешительно смотрит на маникюршу, та на нее. Обе молчат. «На «Норд-Осте» он жену потерял», — наконец медленно отвечает маникюрша, заканчивая очередной палец.

А за дверями старой московской парикмахерской, за акациями и поворотом, снова начинало грохотать и визжать, сверкать и спешить то самое Пространство, в котором мы вряд ли встретимся еще раз.