Детские игры

В течение нынешнего политического года меня все чаще преследуют воспоминания моего тбилисского детства. Дабы меня не заподозрили в подсознательных симпатиях к Михаилу Саакашвили, уточню, что детство мое пришлось на ту эпоху, когда был жив...

В течение нынешнего политического года меня все чаще преследуют воспоминания моего тбилисского детства. Дабы меня не заподозрили в подсознательных симпатиях к Михаилу Саакашвили, уточню, что детство мое пришлось на ту эпоху, когда был жив грузин, по которому, если верить неофициальным итогам конкурса «Имя Россия», до сих пор тоскует подавляющее большинство россиян.

Так вот, эти мои воспоминания связаны с игрой в «дочки-матери», которой в то время предавались все советские ребятишки, особенно в летнюю пору. В нашем тбилисском дворе на тихой улице Летчика Могилевского это происходило всегда одним и тем же образом. Когда мальчишкам надоедало гонять мяч, а девчонкам — прыгать через скакалку или играть в классики, кто-нибудь предлагал: «А давайте в «дочки-матери» поиграем!» При этих словах Натэла, которая с третьего этажа, тут же начинала кричать: «Чур я буду мамой, чур я буду мамой!» — и не останавливалась до тех пор, пока мы не соглашались поручить ей роль мамы.

После этого начинались долгие и скандальные споры о том, кому быть папой, кому — ребеночком, кому — доктором, а кому продавщицей или продавцом в магазине, куда будут ходить члены новоиспеченной семьи.

«Какой из Ираклия папа? — кричала Натэла на Шалву, предложившего эту кандидатуру. — Какой из него папа, он же хулиган, он же в нашего дворника камешками бросается со своего балкона, когда дядюшка Георгий на своем стуле во дворе засыпает!» На что осторожный Шалва, претендующий на нейтральную роль доктора, бурчал себе под нос: «Лучше камешками в дворника кидаться, чем моей маме рассказывать, что ты меня курящим видела».

И тут Наташа, ставшая продавщицей и старательно отгораживавшая в сторонке место для своего магазина, не выдерживала: «Это нечестно! Я уже себе прилавок сделала, покупателей жду, а вы всё ругаетесь и ругаетесь! Не буду я так играть, я домой лучше пойду, мне мама пирожки с повидлом делает!» И исчезала в подъезде.

Все приходилось начинать сначала. Вдруг выяснялось, что Этери, назначенная дочкой, недостойна этого звания, поскольку ее видели «шакалящей» в соседнем дворе в поисках внимания тамошних мальчишек. «Ей, оказывается, своих мальчишек мало, — язвительно заявлял Ираклий, вошедший в роль отца. — Мы ей, видите ли, не нравимся». Результатом этого доноса было разжалование Этери в продавщицы.

Затем во двор неожиданно спускался Николоз, который был чуть постарше нас, и безапелляционно заявлял, что без милиционера у нас ничего не получится. «Порядок должен быть», — объяснял он. На роль милиционера претендовал, разумеется, он сам. Получив от Натэлы достойный отпор, он высокомерно произносил: «Не хотите, и не надо. Я в соседний двор пойду с мальчишками в войну играть. Чего вы тут ерундой занимаетесь, пошли со мной. Мальчишки на фронт пойдут, а девчонки санитарками будут». Некоторые из нас внимали его призыву, и наши ряды редели, что, впрочем, повышало нашу договороспособность.

И когда уже к вечеру, после новых изматывающих перебранок, мы приходили наконец к консенсусу и Натэла, начиная игру, повелительно говорила Ираклию, который из-за нехватки кадров все-таки остался отцом: «Я дочку буду воспитывать, а ты иди в магазин», — с одного из этажей доносился крик кого-то из наших родителей: «Дети, а ну все по домам! Вам давно уже спать пора! Быстро, быстро!»

И кажется мне, что я весь нынешний год снова живу в ожидании этого окрика… Правда, для меня он станет всего лишь ностальгическим воспоминанием о счастливом дет-стве, за которое все мои сверстники благодарили товарища Сталина. А вот всем без исключения нашим политическим партиям, которые с детским энтузиазмом затеяли игру в «левых либералов», в «правых коммунистов» или в «суверенных государственников», этот скорый и неизбежный «родительский окрик» напомнит, кто во дворе хозяин…