Рыбка длиной 15 сантиметров и отсутствие летальных исходов В Ивановской области есть город В. А в В-ском районе есть еще Старая В., в прошлом небогатая купчиха, прабабушка райцентра, задвинутая, как и положено захолустной прабабушке, в...

Рыбка длиной 15 сантиметров и отсутствие летальных исходов

В

Ивановской области есть город В. А в В-ском районе есть еще Старая В., в прошлом небогатая купчиха, прабабушка райцентра, задвинутая, как и положено захолустной прабабушке, в дальний чуланчик, на 50 километров в глубь поволжского бездорожья.

Там, перед заколоченным входом в бывший Дом культуры, все еще беседует с красноармейцем Владимир Ильич Ленин. Ткацкая (а какая ж еще) фабрика имени Красина обанкротилась, в связи с чем работает, но не часто. В духовной сфере лидирует пока православный храм Сергия Радонежского, но уже приплясывает неподалеку группа беспечных кришнаитов. Книжный магазин закрыт за ненадобностью.

Напротив промтоварного базара с дешевым китайским товаром, в 380 километрах от Москвы — больница. Зеркало русской провинции.

Что оно отражает? Примерно вот что.

Работать негде, денег нет. От безысходности отцы семейств дают последнюю отмашку. За прошлый год в районе зарегистрировано двадцать пять самоубийств. Девчата со школьной скамьи — прямиком в Москву, на панель. Воспитали недавно одну отличницу на уезд. Гордость района, всей школой и семьей на золотую медаль тянули, хотели отправить в МГУ. Не выдержала девочка. Встала в зимних сумерках на табуретку и веревку к крючку привязала…

Могилу несчастные родители сами рыли. Зимой цены доходят до двенадцати тысяч рублей за яму. Правда, место на кладбище пока бесплатное.

…Вроде бы еще совсем недавно на полную катушку трудились все районные фабрики и заводы. И крутились в парке карусели, и черемуха пахла, и жизнь казалась бесконечной…

В настоящее время карусели не крутятся. Каждый день — 3—4 покойника. Рождаемость вчетверо ниже: в прошлом году 352 новых младенца.

Вот такой контекст, в котором существует местная клиника — филиал районной. В этом контексте самое главное, что больного здесь никогда не уронят с высокой каталки, а «летальность» ниже одного процента!

В

поликлиническом отделении — очередь из стариков и старух. Особой популярностью пользуется кабинет окулиста доктора Кругловой, на удивление подходящей к своей фамилии. За двадцать лет она со всеми своими пациентами не то что перезнакомилась, а чуть ли не породнилась.

У нее, как и у всех врачей, регламент: десять минут на пациента. Что, конечно, глупость. Очки-то выписать недолго… А выслушать? «Что, баба Нюра, опять затмилось?» «Ох, затмилось, дочка, — охотно соглашается баба Нюра. — Уж и нитку не вдену. А в ночи и вовсе не видать. Обратно шастали, окаянные, в огороде! Кустов тридцать картошки повыдергали, я и не приметила»… «Полис-то сделала?» — «Какой тебе полюс, не до полюса… Дура моя давеча за лежанкой мыла и пенсию нашла. Я ж от ее прячу. Ну и обратно без задних ног валяется. Я уж Клавде сто раз говорила: ты, мол, Клавдя, дуре-то моей не продавай, нажрется, куда мне деваться! Хоть бы ты, дочка, с ей потолковала, с дурехой! Скажи: ослепнешь, дура, от пьянки! Кого послушает, как не тебя…»

Без полиса не положено. Но не прогонишь ведь бабу Нюру за то, что у ней бумажки нет. А бабушек таких в день человек по двадцать… Не вписывается страховая система в земские традиции.

Происхождение Старовской больницы земское. 1 июля 1867 года уездное собрание порешило создать «приемный покой на опушке леса». В народе больницу по-прежнему зовут «Разореновской». По имени промышленников Разореновых. Эти прогрессивные братья за сорок лет до так называемого Октября организовали при ткацкой фабрике лечебницу на 15 коек, восемь — для фабричных.

Сегодня в «Разореновской» больнице — 150 коек и 21 врач на десять тысяч населения поселка плюс десять окрестных деревень. «Скорая помощь» — один «уазик», летний транспорт. Зимой, весной и осенью можно договориться с бывшей «Сельхозтехникой» насчет трактора «ДТ-750» и заправить его соляркой за наличные. Зарплата рядового доктора выросла по сравнению с 1999 годом почти в четыре раза: с сельскими надбавками — 1600 рублей в месяц.

Терапевт выкормил десять свиней (крапивой, буйно растущей на бывших колхозных полях, от нее чушки «сочнеют»), купил компактный немецкий трактор, живет натуральным хозяйством. Гастроэнтеролог развел овец: покладистые животные, мясо «теплое» и полезное.

Овечек держит и заместитель главврача — строгая интеллигентная дама в пиджаке. Татьяна Сергеевна убеждена, что жить человеку лучше в провинции: воздух и много лечебных трав, которые она же сама и собирает. Любит также париться в бане и категорически против телевизора. Считает, что «чем меньше у человека денег, тем лучше».

Местные врачи — люди очень деловые, но ужас до чего скрытные. Нипочем не расколются, например, откуда у них рентгеновский аппарат и на какие шиши добывают лекарства. В провинции такие вопросы решаются часто неформально, по-родственному. Так что пусть остаются их профессиональной тайной. Важно, в конце концов, не как, а что.

В большом кабинете на втором этаже висит плакат с человеческой головой, исколотой стрелками: «Анатомо-клиническая топография акупунктурных точек головы». Шпаргалка местного невропатолога, самостоятельно осваивающего китайскую грамоту рефлексотерапии.

Из-под другой двери плывет в коридор горький дым: местное ноу-хау, полынные сигары. В этом дыму измученные тотальным безрыбьем жители среднерусской провинции медитируют. И неразрешимые проблемы начинают казаться не очень существенными по сравнению с вечностью.

В коридоре жутко закричали. «Наш Левитан… — не очень понятно объяснил доктор. — Так-то он тихий, но, бывает, находит на него…»

Патлатый, сутулый человек с болезненной улыбкой помнил немного: что он художник и когда-то жил в Санкт-Петербурге. Любит рассказывать, что была у него комната в доме на площади Пяти Углов: два стула, стол, кровать, ботинки и часы на стене. Как его забросило почти за тысячу километров — не знает. Нашли беднягу ночью на автобусной остановке. Сидел в одном пиджаке и за голову держался. Живет теперь в комнатке при больнице: больше негде. А чтобы не задаром больничный хлеб есть, пишет летние приволжские пейзажи и украшает ими стены палат. Деньги на краски и на кисти врачи ему дают.

О

т сквозняка новые занавески надуваются, и кажется, что вся палата куда-то плывет вместе с тумбочками, койками и пациентами. Медики утверждают, что воздух здесь целебный. Какая-то особая роза ветров: психика раскрепощается. Сразу, как заработали немного на хозрасчетных больных (50 рублей в день за одноместную палату), купили эти знаменитые занавески. И новые подушки: старые-то чуть ли не самих Разореновых видели. Но к супу с запахом бывших колхозных полей уже добавили даже рыбку длиной пятнадцать сантиметров. Такая норма.

Бывший наладчик прядильных машин на «Красинце», а ныне пенсионер Виктор Андреевич Хрусталев уверен, что нынешние «трудности» — временные, их непременно превозмогут, никуда не денутся. Но не сейчас. Не при его жизни и даже, видимо, не при жизни того небольшого мальчика, который каждый день откуда-то приходит и свистит под окном.

— Мне доктор сказал: клапан тебе надо вставить. Ты, сказал, Андреич, в Москву езжай, но могешь и в областной центр, хотя там очередь на два года. А на хрена этот клапан… Мне год-то уж семьдесят второй. И сын шесть сроков отмотал, последний раз всего два месяца дома и побыл — на седьмой пошел. С ребятишками хозмаг грохнули. Ну меня снова и прихватило. Так что клапан ни при чем. Такой романс услыхал обстоятельный — обязательно, как подлечат, домой вернусь и на аккордеоне подберу...

...С наступлением потемок что-то брезжит вдали, вроде бы огонек у околицы. Это, по местной легенде, керосиновая лампа горит в доме у бабы Маши. Ее давно уже нет на этом свете, и дома тоже нет, а лампа все горит и горит.