Сто лет до финиша

Мировых рекордов хватит только на наш век?

Когда человечество загоняет себя в тупик опасными бизнес-моделями, всех подчиняющим себе рынком и вытесняющими все живое машинами, один лишь спорт обдувает эту мертвенную конструкцию свежим воздухом. Спорт не признает иерархии, он...

Когда человечество загоняет себя в тупик опасными бизнес-моделями, всех подчиняющим себе рынком и вытесняющими все живое машинами, один лишь спорт обдувает эту мертвенную конструкцию свежим воздухом. Спорт не признает иерархии, он противится обману и пусть безнадежно, но все же борется с верховенством капитала. Спорт — наверное, последнее из составных частей этой жизни, в которой эволюционирует сам человек. С его костями, мышцами, жилами, нервными окончаниями и тонким кожным покровом. Эти легко уязвимые существа — люди — непостижимым образом поднимают тяжеленные грузы, бегут со скоростью ветра и, паря в воздухе, запрыгивают на недостижимые высоты. Капитал, допинг, политика — сомнительные порождения нашего порочного сознания — каждый год вытесняют из спорта все настоящее и живое, а он, правда, все смиреннее и реже им отвечает: «Выигрывает тот, кто сильнее, выше, быстрее». Хотя верится в это все меньше и меньше.…Я люблю спорт и боюсь его одновременно. Люблю как единственное развлечение, лишенное сценария с продуманным финалом. Боюсь потому, что он постоянно напоминает о моей слабости и беспомощности. Я чувствую себя никчемным насекомым, когда эти гиганты поднимают над головой грузы весом с хорошую машину, когда пнутый ими мяч летит со скоростью 100 км, а вода, в которой они плывут, отказывается подчиняться законам сопротивления. И еще больше боюсь их ежегодных рекордов. Они, как ни парадоксально, — лакмусовая бумага человеческого несовершенства. Когда наши ноги откажутся бежать 100 метров за 8 секунд, тела будут не в состоянии взлететь на 10 метров, а руки согнутся под весом в 500 кг, тогда человечеству будет впору горько заплакать. Тогда оно наконец поймет, что настал предел развития чахлого тела и пришел конец поискам совершенства, которого, как сказал какой-то дурак, почему-то нет.