СИНДРОМ БОБЧИНСКОГО

СТАРОДУМ

Напоминать ли общепамятное? «Я прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Так...

Напоминать ли общепамятное? «Я прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский. Так и скажите: живет Петр Иванович Бобчинский. Да если этак и государю придется, так скажите и государю…».

Смеемся?

По крайней мере первым читателям-зрителям Гоголя да, пожалуй, и ему самому было смешно. Только смешно. Смешно преимущественно. Это много позже в эфросовской «Женитьбе», которую режиссер решил «ошинелить», Иван Палыч Яичница с лицом Леонида Броневого будет стыдливо корчиться от неблагозвучия собственной фамилии, как бы предугадывая своего рода «пунктик» ущербных героев Достоевского: «Разве можно жить с фамилией Фердыщенко? А?». «Я желал бы называться князем де Монбаром, а между тем я только Лебядкин… Почему это?».

Так что и в простодушном Петре Иваныче Бобчинском для нас неминуемо проглянула затаившаяся трогательность…

Любопытно, держал ли в памяти гоголевского чудака автор романа «Обещание на рассвете» Ромен Гари?.. Да что там! Конечно, держал, ассоциировал, сопоставлял — это он-то, выходец из России, смешавший в себе «еврейскую, казацкую, татарскую кровь»; он не мог не аукаться с Гоголем, рассказывая в художественной автобиографии, как в двадцатых годах XX века, в Вильно, его мать бешено самоутверждалась перед соседями, крича, что ее сын будет французским посланником.

Как, между прочим, и вышло: стал, в частности, генеральным консулом Франции в Лос-Анджелесе.

Короче, неприметнейший из соседей говорит мальчику Роману — еще не Ромену, — задабривая его рахат-лукумом: «Когда ты станешь… всем тем, о чем говорила твоя мать… Когда ты будешь встречаться с влиятельными и выдающимися людьми, пообещай, что скажешь им…».

Ну конечно!

«…В Вильно, на улице Большая Погулянка, в доме шестнадцать, жил господин Пекельный…».

Смешно? Черта с два! Во всяком случае, я не сдержал слез, а уж когда читал это вслух жене, ослабевшей от своей последней болезни, заревел в голос.

Плакать не обязательно, но ведь и сам Гари, войдя в возраст, вспомнил об этом синдроме Бобчинского более чем всерьез — в конце войны взял да и выполнил странную просьбу соседа при встрече с английской королевой-матерью, когда та производила смотр французской эскадрильи, в которой он служил.

Больше того. «На трибунах ООН и во французском посольстве в Лондоне, в Федеральном Дворце в Берне и на Елисейских Полях, перед Шарлем де Голлем и Вышинским, перед высокими сановниками и сильными мира сего… выступая по многим каналам американского телевидения, неоднократно сообщал… что в доме шестнадцать по улице Большая Погулянка…». И т.д.

Последнее — вероятно, да просто наверняка гипербола. Домысел. Как и предположение (тут, правда, риск ошибиться ничтожен — и это контекст XX века, Гоголю неведомый), что господин Пекельный был сожжен в нацистском концлагере и «кости маленького человека, переработанные после сжигания на мыло, долгое время служили утолению чистоплотности немцев».

Простейший вывод: помянутый синдром в одних условиях может быть только смешон, в других — подспудно или открыто трагичен, но всегда естествен. Как любые попытки наделить смыслом свое заурядное существование — каким удастся, какой окажется по твоим духовным потребностям и возможностям.

«На фоне Пушкина снимается семейство» — разве в песне Окуджавы не та же надежда прислониться к «государю» русской поэзии, стать частью его царственной ауры? А Давид Самойлов в ненароком перекликающемся стихотворении — о мании «фотографировать себя» на любом, предпочтительно возвышающем фоне — попросту дал объясняющую формулу: «Он пишет, бедный человек, свою историю простую».

Пишет — свою как часть общей. Пишет — именно потому, что «бедный». Малый, частный. Отдельный. Но…

«А если в партию сгрудились малые…»? Вот тут — держись.

Тут уже не до трогательности, разве что до смеха, и то горького, саркастического, чаще — запоздалого и бессильного. В масштабе общем, общественном наша самонедостаточность может быть и страшна. Возможно, даже не может не быть страшной — понятно, при целеустремленном внешнем использовании.

Хотя и сама человеческая природа тому, увы, потакает.

Цитата из «Иосифа и его братьев» Томаса Манна — о фараоне Хуфу, который в течение тридцати лет заставлял свой народ строить ему пирамиду-гробницу, «не жалуя никому ни одного часа на собственную жизнь», а когда все-таки не хватило денег, то родную дочь, фараоночку, превратил в проститутку, отдававшуюся за плату.

И что ж?

«…В народе осталась лишь смешанная со страхом благодарность (!!!) покойнику за то, что тот, выжав из него все, что в нем было, и еще больше, заставил его совершить невозможное».

А мы еще не перестаем удивляться неуходящей — не возрастающей ли? — популярности Сталина…

И она, и — скакнув через эпохи — ошеломляющие рейтинги Путина, которые нам так хотелось бы оспорить и преуменьшить, — из одного и того же источника, в начале своем ничуть не вредоносного.

То и другое — продолжение наших… Ну не достоинств, но, снова скажу, естественных свойств (как, между прочим, злобная неприязнь к Ельцину главной причиной имела не тяжесть реформ, не репутацию пьяницы, а то, что незлопамятно позволял себя кусать, ослаблял поводок; кто ж удержится от того, чтобы не пустить в ход природой данные зубы?).

Власть магически завораживает только тогда, когда постоянно напоминает, что — власть, что имеет карательные ресурсы; на нашем уровне нам хватает магии Путина, как великому Булгакову соответственно на его уровне, дабы ощутить обаяние властной силы, нужно было… Нет, не написать «Батум», то была уже сдача обессиленного писателя, падение до угождения грузинскому пахану, — но, словно готовясь к сдаче, нужно было выдумать величавого Воланда. Коему и доверено покарать врагов Мастера — то бишь самого Михаила Александровича — хотя бы в романе, в его «второй реальности».

Так, стало быть, неизлечимы — мы с вами и даже лучшие наши писатели?

Не знаю. Думаю только, что сегодня поистине «как никогда» стал прозрачно явствен механизм того, как и зачем «в партию сгрудились малые». Кстати, выразительнейшая проговорка Маяковского; выразительны и «малые», совсем по-бобчински страшащиеся остаться незамеченными властью, и нечаянно язвительный глагол «сгрудились». Как овцы при пожаре.

На сей раз — в какую именно партию? Наподобие КПСС, как у нас, по счастливому выражению красноречивого Черномырдина, заканчивается любое партстроительство? А вот и нет. В некотором — и очень определенном — смысле хуже.

Родилась действительно «партия нового типа», хоть и эксплуатирующая очень старый соблазн.

Тот, что много сильнее, неотразимее, ибо таинственнее по вторжению в человеческую душевную глубину, чем у «меньшого брата», пародийных «Идущих вместе», они же «Наши», куда зазывали материальными цацками, пейджерами или дармовой дискотекой (такой простодушный детсадовский бартер: на€ тебе жвачки, только дружи со мной, а не с Васей).

А КПСС… Ее брендом был давно покойный, бесстыдно мифологизированный Ленин; ну пусть Ленин и К°. В «Единую Россию» завлекают не бестелесным символом, этим эрзацем идеи, а вполне наглядной, наличной фигурой цветущего государя. Олицетворенной мечтой Петра Ивановича (и Марьи Петровны).

Значит, вот такой совершил я скачок в своей статье: от размышлений о причудах человеческой природы до пахучей партийной кухни? Да не я, и, наверное, стоит почтительно восхититься психологическим даром господ, уж не знаю, Павловского либо Суркова, которые:

а) удовлетворили мечту Петра Ивановича Бобчинского;

б) одновременно запакостив тот источник, из которого возникла и возникает мечта.

…Нация бобчинских. История бобчинских, ими же и творимая, по их разумению и подобию. Злонамеренно? Нет! Кто вообще сказал, что они (мы) плохие? Мы — хорошие. Добрые и доверчивые. Вот только…