Гений в плексигласе

Посмертная маска — самый живой экспонат в музее Гоголя

Посмертная маска — самый живой экспонат в музее Гоголя

Елена и Михаил
ХОЛМОГОРОВЫ

Редчайшая удача для музейщика: не только стены подлинные, а самое главное — камин, тот камин, который мистическим образом много лет удерживал нас от того, чтобы войти в дверь, мимо которой проходили сотни раз к метро «Арбатская». Камин, в котором погиб второй том «Мертвых душ»!

Так мы туда и не зашли, а потому не ведаем, каким был музей до реконструкции. Но случившийся двухсотлетний юбилей Николая Васильевича вызвал к жизни финансирование, плодами которого мы и давились, переступив, наконец, этот порог.

Самое честное, без претензии на подлинность, что есть в музее, — последний зал, где расставлены мониторы. На экране — эпизоды биографии Гоголя, гоголевские места Москвы, портреты его современников. Вспомнилось, как изумили нас подобные мониторы в Эрмитаже, где дети в упоении собирали пазлы картин Рембрандта. Ну и на здоровье. И пусть бы в иных городах, где нет свидетельств жизни гения, напоминали о нем такие залы…

Но зачем покушаться на то, что хранит «живую память», как принято писать в музейных буклетах… Читаем в путеводителе: «В каждом из помещений внимание привлекает ведущий предмет. Он превращен в символическую инсталляцию и выражает акцент комнаты. В прихожей — это «сундук странствий», в гостиной — камин, в кабинете — конторка…»

Пытаемся подчиниться этой логике и присоединяемся к экскурсии.

Акценты действительно расставляют. А чтобы усилить таковой, за гардинами спрятана «волшебная», как сказал экскурсовод, кнопочка. Нажал — и над головой изумленного посетителя начинает звучать топот копыт, чьи-то отдаленные голоса… Эдакий символ странствий. И фальшь разлилась по всему залу.

Это еще цветочки. Конторка, за которой писались гоголевские шедевры, превращена фантазией оформителя в «алтарь творчества», что и засвидетельствовано в пояснении. Она обрамлена плексигласовыми стенками в форме золотистых ангельских крыльев. Пластик — главенствующий материал дизайна. И при всей нашей нелюбви к любой синтетике искусственность, суррогатность тут, как ни странно, органичны, они демонстрируют не только временной — сущностный разрыв с миром Гоголя.

Но самый кощунственный «акцент», конечно же, камин… Не стоит, полагаем, и упоминать о том, что по мановению кнопочки в камине имитируются языки пламени, — это лежит на поверхности. А вот сменяющиеся портреты на экране над каминными часами с навсегда застывшими на трех ночи стрелками — апофеоз экспозиции. Это лица тех, кто мог мелькнуть перед мысленным взором творца, предающего огню свое творение. В ряд друзей Гоголя затесался Данте Алигьери в лавровом венке, что, вероятно, долженствует подчеркнуть грозное величие момента.

Честно говоря, хочется немедленно уйти. Но есть еще комната, где, повернувшись лицом к стене, умирал сорокадвухлетний Гоголь. Нет нужды говорить, что диван, на котором он скончался, отгорожен пластиковой ширмой. Но тут является посмертная маска, которая, как это ни дико, наконец-то возвращает чувство прикосновения к гению…

Назовите нас замшелыми ретроградами, чуждыми современному видению прекрасного, но есть нечто вечное, непреходящее, и оно зовется вкусом, антиподом чего была и будет пошлость.

Это непреходящее останавливает нас во дворе. Гениальный андреевский памятник Гоголю. А экспозиция музея вдохновлена совсем другим памятником — занудный нравоучитель с книжкой и надписью на постаменте: «Великому русскому художнику слова Николаю Васильевичу Гоголю от правительства Советского Союза», в устье бульвара, названного его именем. Он хоть и отлит из натуральной бронзы, но по сути своей такой же — плексигласовый.