Да здравствует Горбушка!

Информация свободно копируется и распространяется. Это закон

«Фонд свободного программного обеспечения» (Free Software Foundation) со второй попытки выпустил в свет предварительный вариант третьей версии знаменитой лицензии GPL (General Public License, «базовой публичной лицензии») — юридического...

«Фонд свободного программного обеспечения» (Free Software Foundation) со второй попытки выпустил в свет предварительный вариант третьей версии знаменитой лицензии GPL (General Public License, «базовой публичной лицензии») — юридического документа, с которого движение «свободных программ» (Free Software) начало свою экспансию по миру. Сейчас действует вторая версия GPL, выпущенная еще в 1991 году. Если ничего не произойдет, то уже в июне FSF выпустит окончательный черновой вариант, а еще через месяц — законченную официальную версию GPL-3.

Зачем это надо? В нашей, абсолютно невинной в юридическом отношении стране не только мало кто может ответить на этот вопрос, но даже никогда им и не задавался. Проявляется подобная неграмотность на самом высоком уровне: когда вице-премьер Медведев с телеэкрана удручается тем, что «не все можно взломать», становится ясно, что о существовании и сущности «свободного программного обеспечения» («свободного ПО», или, как часто говорят, «свободного софта») он просто не осведомлен. Вице-премьер транслировал общий уровень владения этим вопросом: чтобы превратить платную программу в бесплатную, ее надо взломать. О том, что, к примеру, две трети Интернета работает на свободных, но совсем не «взломанных» программах (просто потому, что их ломать не надо), подавляющее большинство и не подозревает.

Забавно, что до самого последнего времени взгляд на ПО как платный продукт для отечественного пользователя существовал в ином измерении: знаем-знаем, за это надо платить, но это «где-то там», у нас необязательно. Когда не без оснований утверждалось, что наспех сляпанное и с грубейшими ошибками проведенное дело учителя Поносова лишь ударяет по престижу Microsoft, не говоря уж о репутации наших доблестных органов охраны правопорядка (а этим уже все равно — дальше падать некуда), то в этом была лишь небольшая часть правды. На круг правоохранители вместе с Microsoft выиграли вчистую, да так, что и сами явно не ожидали: где-то с середины февраля в российских компаниях-дистрибуторах микрософтовского ПО выстроились длиннющие очереди. То есть купить одну версию Windows ХР или Vista «для дома для семьи» еще реально, а вот если нужно приобрести, скажем, 50 коробок для небольшой компании, их нет: просто не успевают печатать.

Но свободное ПО, притом, что его наличие плохо осознается неспециалистами и что с его внедрением возникают вопросы у специалистов, все же никуда не делось. Чтобы понять, как все это можно использовать, придется вернуться немного в прошлое.

В 1980 году случилось одно знаменательное для индустрии программного обеспечения событие: в США приняли закон, позволивший патентовать компьютерные программы. Точнее, впрямую такого закона не принимали, но некое решение Верховного Суда истолковали именно в этом смысле. Большинство влиятельных программистов, особенно из академических кругов, было против, справедливо приравняв патентование программ к патентованию идей или научных открытий, что традиционно запрещено. Но промышленное лобби было слишком сильным, и поделать ничего было нельзя. Программы и до того защищались копирайтом (авторским правом), но собственно алгоритм авторским правом не защищен, только текст, потому патентование и нарушило равновесие.

Именно тогда и возникло движение «свободного программного обеспечения» (Free Software), которое сейчас известно всем из-за ставшей знаменитой бесплатной операционной системы Linux. Но «Линуксом» дело не ограничивается — на свободно распространяемых программах работает более 70% всех интернет-узлов и огромная часть сайтов, в том числе — интернет-представительства крупнейших корпораций. Поэтому события в мире Free Software для мирового сообщества имеют значение не меньшее, чем политические потрясения в нефтедобывающих районах мира.

Возглавил в начале 80-х движение хакер по имени Ричард Столлмен. (Надеюсь, читатель уже знает, что называть «хакерами» компьютерных хулиганов, как это повелось с некоторых пор, некорректно; на самом деле это самоназвание сообщества программистов-виртуозов, занимающихся своим делом из «любви к искусству».) Перед Столлменом и его соратниками, основавшими в 1984 году «Фонд свободных программ» (Free Software Foundation), стояла очень трудная задача. Легко провозглашать лозунги о том, что «информация должна быть свободной», но на практике они не могли пустить все на самотек — нет никакого смысла пускать информацию в свободное плавание, когда за воротами ее только и поджидают охотники ставить собственное клеймо на все, пригодное к употреблению.

Парадокс копирайтных законов всех стран заключается в абсолютно неочевидном положении, что по умолчанию любое произведение должно быть защищено. Теоретически любой проходящий милиционер может привлечь нарушителя авторских прав (например, того, кто скопировал роспись в туалете или просто сфотографировал ее), даже не спрашивая владельца прав.

Если идею эту довести до логического конца, то невозможным оказалось бы существование, к примеру, новостного телевидения, естественно, снимающего все подряд. По счастью, в большинстве законов об авторском праве подобные ситуации как-то оговариваются, но не в этом дело. Важно, что практически никакой закон о копирайте вообще не предусматривает ситуации, что кому-то захочется передать права всем желающим. С точки зрения его составителей, это нонсенс, абсолютно неважный момент, который, по их мнению, как-нибудь утрясется сам собой.

Оказалось, однако, что это не так просто. Есть имущественные авторские права (собственно то, что подлежит копирайту и может передаваться кому-то за деньги или просто так) и неимущественные, которые не могут быть переданы. В первую очередь это право на собственно авторство — имя создателя. Закон запрещает и его передачу (отсюда, кстати, вытекает незаконность существования литературных «негров»), и его присвоение, и даже его неуказание (например, при цитировании). Поэтому отцам-основателям движения «свободного ПО» нужно было защитить имя автора программы, но в остальном сделать так, чтобы программу позволялось свободно копировать, распространять и вообще делать с ней все, что угодно.

И вот, чтобы не выглядеть стихийными бунтарями, а противопоставить золотому тельцу нечто серьезное, наследники традиций молодежных движений 60-х решили разработать свою собственную «свободную» лицензию. В пику официальному «копирайту» ее назвали «копилефт». Первая и до сих пор самая распространенная такая лицензия и получила название GPL.

Сообщество блестяще справилось со своей задачей: создать юридический заслон для воров, и в то же время устранить все препятствия на пути свободного распространения программного кода. Согласно GPL, вы можете как угодно распоряжаться полученным вами кодом, с одним только условием: все, что выходит из-под вашей руки, также должно распространяться на условиях GPL. Самое удивительное для тех, кто впервые сталкивается с GPL, — это положение, согласно которому никто не запрещает вам ваши программы продавать и зарабатывать на них деньги. Только вместе с проданной программой вы обязаны раздавать и ее исходные коды, и не можете запретить их, в свою очередь, модифицировать и распространять как угодно и кому угодно.

А как это вообще стыкуется с законодательством? И не только российским — со стороны инициативы, подобные «копилефту», могут показаться вполне маргинальными развлечениями кучки леваков. На самом деле это, конечно, не так: использование программного обеспечения, как и любых объектов авторского и патентного права, управляется лицензиями. Публичные лицензии, предоставляемые производителями ПО, есть разновидность т.н. «договоров присоединения». Согласно Гражданскому кодексу (ГК), это такой договор, «условия которого определены одной из сторон в стандартной форме и могут быть приняты другой стороной не иначе как путем присоединения к предложенному договору в целом» (ст. 428). Поэтому сами по себе наличие лицензии и требования по ее соблюдению не противоречат законодательству. Соглашения с конечным пользователем (End-User License Agreement, или EULA), применяемые в России в отношении платного ПО, — это, как правило, переводы западных документов на русский язык без учета отдельных норм российского авторского права. И тем не менее они прекрасно существуют в рамках действующего законодательства и даже служат основанием для возбуждения дел против школьных учителей.

…Формулировка GPL и других свободных лицензий противоречит законодательству нашему ничуть не больше коммерческих EULA — ну, есть там пара моментов (например, отсутствие упоминания о сроке, на который заключается соглашение, противоречит ст. 31 Закона об авторском праве), но они носят скорее практический характер.

Что именно устанавливают свободные лицензии? В основе свободных лицензий лежат два, вообще говоря, различных понятия: «свободные программы» (Free Software) и «программы с открытыми исходными кодами» (Open Source Software). Эти понятия часто дублируют друг друга — так, в рамках обсуждаемой GPL они совпадают (а под ней распространяются более двух третей всех свободных программ). Однако это не всегда так: Open Source могут быть вовсе даже и не Free. Например, знаменитая система научной верстки TeX, классика программирования Дональда Кнута, выпущена с открытыми исходными кодами, но запрещает вносить какие-либо изменения в них. Правда, коды ТеХ можно свободно использовать в своих проектах под другими именами. Наоборот, самая свободная лицензия (под названием BSD — она появилась еще до GPL, в начале 1980-х) утверждает, что делать можно все, что угодно, при единственном условии упоминания имени автора.

Американский профессор права Лоуренс Лессиг поглядел на всю эту тусовку и создал пакет лицензий Creative Commons. Каковой в сообществе программистов неоднократно критиковался, а зря: целевая аудитория Лессига — художники, поэты, музыканты, для которых действуют иные категории представлений (например, для них несущественным является требование совместимости лицензий, при отсутствии которого программисты вообще не смогли бы работать).

Одна из особенностей свободных лицензий, которые не противоречат законодательству, но могут явиться препятствием в суде, — то, что официальным признается текст GPL только на английском языке. Так что при судебном разбирательстве, которое ведется только на русском, придется переводить и нотариально заверять перевод.

Перевод на русский и введение свободных лицензий в законодательный оборот, однако, требуется вовсе не только для судебных разбирательств. Они нужны для того, чтобы установить факт легальности получения и использования свободного ПО (и вообще любых произведений), когда к вам пришла прокуратура. Вспомните опять же «дело Поносова» — следователям вынь да положь какой-нибудь «сертификат». Заметим, что такового может не быть даже у вполне легального платного ПО — например, если оно куплено через Интернет. А если учесть, что такой сертификат у вас может потребовать проходящий мимо милиционер просто потому, что ему не понравилась ваша рожа, то в российских условиях, несомненно, появляется легальный повод для устройства конкурентной борьбы в стиле «маски-шоу». Почему за пределами разборок между пиратами это практикуется пока еще так редко, ума не приложу.

Для перевода лицензий Creative Commons сложилось сообщество (ccrussia.org), которое пока что работает ни шатко ни валко, — обсуждается вопрос, стоит ли транслитерировать либо перевести их название («Творческие общины»). Юрист Андрей Миронов, много занимавшийся всеми этими вопросами (он, в частности, защищал библиотеку Мошкова в суде), помнится, был настроен скептически: он полагал, что перевод бесперспективен, так как выявит все противоречия в нашем законодательстве, и вообще лицензии эти ориентированы на англосаксонскую систему «прецедентного» права.

Но положение не совсем безнадежно: надо, чтобы общественность, с удовольствием мотнувшаяся от нищеты советской халявы к изобилию общества потребления, опять осознала, что интересы бизнеса и общественного развития требуют баланса. И тогда все эти трудности перевода окажутся делом чистой техники…

Как мы уже говорили, GPL и подобные ей лицензии не запрещают зарабатывать на программах. Они только учитывают природу информации: в отличие от материальных вещей, информация может неограниченно копироваться без ущерба для оригинала. Поэтому вызывает обоснованные сомнения сама ее возможность являться рыночным товаром, полностью аналогичным любым другим предметам собственности.

Но даже если не вставать на такую радикальную точку зрения, то можно невооруженным взглядом заметить, как американское лобби в своем жестком отрицании любых послаблений в этой области постепенно изолируется от остального мира. Как пишет сайт BBCNews, профессор права из Канады Майкл Гейст обратил внимание, что в очередном докладе Международного альянса по защите интеллектуальной собственности (чисто американская организация) в число стран-нарушителей попали 23 из 30 самых густонаселенных стран в мире, с самой разной политической ориентацией, в том числе: Канада, Китай, Новая Зеландия, Япония, Швейцария, Гонконг, Южная Корея, Израиль, Мексика, Индия… «Виноваты» они лишь в том, что их политика в плане защиты интеллектуальной собственности не соответствует американским стандартам. Причем профессор показывает, что «эксперты» МАИС противоречат сами себе: они критикуют многие вещи, которые в самих Штатах разрешены (например, свободную запись телепрограмм).

Тем более странно, что власти государства «суверенной демократии» так охотно идут на поводу именно у американцев. Я не думаю, что это делается сознательно: скорее всего, от неграмотности и еще от того, что уровень реального (невыдуманного) пиратства у нас действительно высок. Так что голодные глазенки отечественных музыкантов, вынужденных давать по 50 концертов в год, дабы не умереть от недоедания (именно так, судя по всему, представляют отечественный шоу-бизнес в верхах), невольно обращаются на купающуюся в бриллиантах западную спирсневую бритню (или бритневую спирсню, как угодно, — термин принадлежит коллеге С. Голубицкому), и кое-кого начинает душить жаба. Если присоединить к этому реальные проблемы отечественных программистов, зарабатывающих лишь в корпоративном секторе и действительно вынужденных все массовые продукты либо гнать на Запад, либо продавать втридорога и охранять частоколом всяких защит, то покажется, что главная задача властей — охранять бизнес, а уж остальное — как получится.

Но ведь свободные программы нужны вовсе не потому, что они бесплатные: целью Столлмена и других пропагандистов Open Source Software было обеспечение интересов общественного развития. Которые интересы, как известно, вполне себе могут вступать в противоречие с интересами монополий и даже самих авторов-творцов. (Например, согласно патентным законам, автора изобретения могут принудить к заключению лицензионного договора, если он никак сам изобретение не использует.)

…В апреле в Европарламент поступил на рассмотрение очередной антипиратский закон, инициированный парламентарием Никола Дзингаретти из партии итальянских социалистов. Он значительно ужесточает наказание за кражу объектов авторского права, только один штраф там может составить 364 290 долларов США. Казалось бы, представители индустрии должны только радоваться, ан нет: текстом закона недовольны в Американской ассоциации кинопроизводителей, в Международной федерации производителей видеопродукции, в Ассоциации производителей программ для бизнеса, в Международной федерации звукозаписывающей индустрии… Дело в том, что законопроект предлагает четко разделить деятельность пиратов, извлекающих из своей деятельности выгоду, и копирование аудиоматериалов для личного пользования. Насчет последнего ничего в законе не сказано, и хотя это еще далеко не означает разрешения такой деятельности, но только один намек на такую возможность ставит на дыбы представителей индустрии.

P.S. С.П. Капица на одном из заседаний Никитского клуба ученых и предпринимателей заявил: «Да здравствует Горбушка, и да скроется тьма патентов!». Представитель бизнеса досадливо отмахнется от таких заявлений, посчитав это простым проявлением совковой ментальности. Однако все гораздо глубже: по сути, это консолидированное мнение всего мирового сообщества интеллектуалов, не собирающихся отказываться от идеалов полноценного образования и свободного распространения знаний только потому, что у кого-то там упали продажи дисков.