Иван сидит в клетке. Одет так: из-под синей кофты, пять лет не стиранной, выглядывает зеленый балахон лыжного костюма, бывшего когда-то с начесом. Ему нет сорока, но Cевер, где он родился и жил, и два срока в зоне исчеркали его лицо сеткой...

И

ван сидит в клетке. Одет так: из-под синей кофты, пять лет не стиранной, выглядывает зеленый балахон лыжного костюма, бывшего когда-то с начесом. Ему нет сорока, но Cевер, где он родился и жил, и два срока в зоне исчеркали его лицо сеткой морщин, которые весело разбегаются от глаз, когда он отвечает на вопрос судьи или прокурора. Не понимаю, чего он сияет. Задабривает суд? «Сколько вы прожили на свободе?» Сияет: «Четыре дня». Он получил первый срок за жену, которую застал с соседом и «изметелил» (слово судьи). Второй — «за грабеж»: спьяну пристал к прохожему, вцепился в его мешок и тянул к себе (задержали, посадили). И вот через пять с половиной лет он выходит из лагеря под Иркутском, получив билет до Архангельска (транзитом через Москву) и 100 рублей на дорогу. Ехал 4 дня, сосед по плацкарте (судимый ранее) рассказывал свою жизнь, кормил и поил его. В Москве они отметили «с приехалом», соседа развезло, Иван сидел с ним на вокзальной скамейке, потом стянул у него жетон на багаж, получил его чемодан и пошел на выход. Тут же был задержан. И вот после семи месяцев Бутырки сидит в клетке суда. Рецидив налицо — «два срока его не исправили» (мне нравится это романтическое «исправить» в отношении мужиков, особенно деревенских). «У вас есть профессия?» Сияет лицом: «Механик, плотник». — «В зоне работали?» — «Не, а где там?» — «Что, надоела свобода за четыре дня?» — «Не, хорошо было...» — «Чего же так подло поступили? Он вас кормил». — «Да... Не знал, как мне дальше-то ехать...» — «Чемодан открывали?» — «Не, сразу взяли» (радостно отвечает). Назначенная ему в адвокаты девочка в очках еле слышно говорит, что на сто рублей половину России не проехать, и что такая сумма — это провокация на новое преступление, и что сидел он за грабеж («открытая кража», когда потерпевший страдает еще и морально), а теперь совершил тайную кражу, то есть не аналогичное, а менее тяжкое преступление, и так как украденным он не воспользовался, то стоимость похищенного надо исключить из обвинения, оставив только цену жетона. В последнем слове Иван просит: «Много не давайте, больно надоело». Но куда деваться: рецидивисту полагается срок не «ниже низшего предела» — мой любимый юридический термин, — а по полной, и лагерь уже не общего, а строгого режима (еда проще и переписка реже, хотя она ему не нужна: «Вас кто-нибудь ждет в деревне?» — «Не, никого»). На приговор его привели уже в драном бушлате, застегнутом до горла в жаркий день конца мая (судя по толщине, и кофта, и лыжный балахон были на нем). Услышав срок «шесть лет», пробормотал: «Ну понятно...» Не смеялся, глядел в пол.

А я, услышав «шесть лет», подумала: надо же, и Козленку столько же за сто миллионов долларов, виллы, яхты и самолеты (один даже подарил полиции Лос-Анджелеса). Две судьбы, два преступления, одинаковый срок.

Но тут сравнивать — извилины заплетутся. Если такую таблицу составить (кому за что сколько дали) и в Думу подкинуть, единство лопнет, все передерутся («Вкруг шатра в ущелье тесном рать побитая лежит»), и некому будет кодекс улучшить.

Козленок умный, а Иван — дурак (многие жен метелят, но сесть умудрился он один), к прохожим вязался, жетон стащил, за что и проведет в зоне около 15 лет жизни (или больше, если вздумает на обратном пути деньги на харч искать). Механик и плотник, он мог бы заработать в колонии, но кто ж ему даст — безработица поразила и зону. Когда-то ГУЛАГ создавался именно для рабского труда на северных просторах, чуть реки на юг не повернули. Позже стали платить за труд, хоть по копейке, но все же копилось на выход. Теперь твердят: нет спроса на труд зэка. Врут, как всегда. Толковый начальник лагеря рыскает и находит спрос (его немерено), а бездарный голодом морит сидельцев и выпускает на волю без штанов.

Может быть, в тот день, кроме бессильной жалости к дураку, я ничего не испытала бы, не окажись следующим в клетке Руслан. Ему под тридцать, тоже две судимости за мелочовку, тоже вышел и сразу попался. «Зачем полезли в сумку к девочке?» — «Вошел в «Макдоналдс» ... посмотреть, едой пахнет, денег нет... у нее сумка открыта...» Отвечает тупо, лицо безучастное и белое, как бумага, бескровное (чахотку поймал?), ни разу не взглянул в зал или на судью. Сказал, что не помнит, какого числа это было (а ведь сидит с этого дня, то есть никаких тебе зарубок и насечек, как мы думаем, время просто остановилось). Ему уже дали срок — четыре года — за эту кражу, но бесплатный адвокат (хороший человек, наверное) послал апелляцию, а инстанция сочла, что наказание занижено для рецидивиста. Теперь судья ворчит: какого дьявола жаловались, третья судимость, ну на, получай шесть лет строгого режима. Надо же, думаю, и Козленку столько... Будто он к девочке в сумку залез.

Такой особой белизны лицо, как у Руслана, я уже видела. Начальник одной колонии, майор, повел меня и коллегу показать шизо (штрафной изолятор — карцер за поведение). Идем по длинному коридору. Из-за дверей камер слышу крики: «Компот давай!» Спрашиваю, что за компот они требуют. Майор: «Не компот, а кипяток. У нас света не было с утра, им воду не вскипятили». Оказалось, им дают один день баланду, другой — только хлеб и кипяток. Сегодня еще и задержали эту малость. Открыли одну камеру. С пола встает штрафник с лицом цвета картофельных ростков в подвале. Стоит и качается, равновесие не держит. Майор сам смутился (не ту камеру открыл). «Сколько сидишь?» — «Не помню...» Майор смотрит в блокнот: «Ого, третий месяц! Забыли тебя, брат... За что сел?» — «За бутылку». Майор — нам: «О, это страшное дело, водку с воли передали. Водка для режима хуже гранаты».

После заторможенного зоной Руслана был Василий, который «взял сумку у пьяного, чтобы другие его не обокрали» (так объяснил суду), хотел «завтра отдать», но его поймали (первые два срока были примерно за то же) — рецидивист, получай тот же срок, что Козленок.

Была и такая мелочь: «в ресторане... со стола... кошелек» и — солидный том в двести страниц, исписанных по ходу следствия (так и вижу, как следователь с высшим образованием склонился над этим томом при свете казенной настольной лампы, пишет, листает, думает), хотя расследовать было нечего, рецидивист сразу вернул кошелек. Но срок получит уже не простой, а утроенный.

...Тоска берет, кем у нас забита зона. Отупевшими от безделья дураками, равнодушными к себе и другим (вышел—украл—сел—вышел—подрался—сел и т.д.). Поскольку работы им нет, то общество просто кормит (впроголодь, как само живет) сотни тысяч этих мужиков. Абсурд еще и в том, что многим из них предписано возместить ущерб от кражи, грабежа, поджога, оплатить лечение потерпевших в драке и т.п. Но никакого возмещения не будет — оно же из зарплаты вычиталось. Судья знает, что зона не работает, но автоматически вносит эту строку в приговор.

...На днях по ТВ прошел хвалебный репортаж, как одна колония догадалась сама себя кормить (хлеб, овощи, мясо, молоко — все свое), но работник должен отсидеть половину срока, не иметь замечаний и вообще выдержать конкурс, как в институт. Эта колония — молодец, у других все еще «спроса на труд нет». Но само условие, когда самообслуживание — награда, абсурдна. Еще мне интересно, где будет Козленок, когда отсидит половину срока.