Лидер текущего времени

Эрнсту Неизвестному — 85

Кто видел Неизвестного — не только в скульптуре, в жизни — запомнит. Есть в нем самом нечто от его материалов — камня, бронзы: мощь, упрямство, жесткость внутренних связей. И сегодня, через 34 года после вынужденного отъезда, он остается...

Кто видел Неизвестного — не только в скульптуре, в жизни — запомнит. Есть в нем самом нечто от его материалов — камня, бронзы: мощь, упрямство, жесткость внутренних связей. И сегодня, через 34 года после вынужденного отъезда, он остается на родине частью пейзажа, легендой. Неизвестному 85, и это значит, что много несделанного: чем длиннее время жизни, тем больше идей, замыслов, не поставленных памятников. Мы попросили его знаменитого соратника Бориса Жутовского поразмышлять о старом товарище.

…В последний раз, когда мы виделись, он мне сказал: «Я теперь, Борька, надеюсь на генетику». И правильно: его мать умерла в 94 года, была дивный писатель, лауреат премии Корчака и вообще дама высоких достоинств. Не столько мать Эрнста Неизвестного, сколько писатель и поэт Белла Дижур.

Я и познакомился с Эрнстом из-за нее. Приехал работать по распределению в Свердловск, в издательство, художественным редактором. Первая же книжка, которая мне попалась в руки, была книжка Беллы Дижур, и я сам решил ее проиллюстрировать. Схватил книжку и пошел к автору знакомиться. Тут же мы друг друга и полюбили. А потом и ее сын приехал из Москвы и немедленно подрядил меня помочь ему воровать собственные скульптуры.

Он отдавал их на завод отливать из бронзы и алюминия, а мужики потом «левые отливки» нам через забор кидали, и мы утаскивали их домой, прижимая к пузу.

Среди них была и знаменитая «Голова старухи». У меня есть уникальная фотография «Семейство Неизвестных», где Эрнст сидит на тумбочке, ему года три, а в центре — старуха, его бабушка, это как раз ее голова.

Семья — ассимилированных евреев, прадед — николаевский солдат, после 25 лет службы получил право на поселение не в черте оседлости. Даже не семья — мощный клан: отец и братья — кто в КПСС, кто в тюрьме, кто у Колчака.

Так мы воровали скульптуры — и возникло приятельство. А через год я разругался вдрызг с начальством уральским и уехал в Москву.

И тут у нас началась совместная сопротивленческая жизнь. Спина к спине. Как говорил наш приятель Константин Рудницкий: «Настало время делать искусство шайками». Сбилась такая шайка: Эрнст Неизвестный, Юра Соболев, Юлло Сооснер, я и Володя Янкилевский. Потом стали дружить с Ильей Кабаковым. Так до Манежной выставки все это и длилось. Я бы даже не сказал, что это можно было назвать дружбой, это был «партизанский отряд». Надо было сопротивляться, защищаться.

Водку пьянствовали очень мало по тем временам, Эрнст, правда, этим отличался, но мы были гораздо более сдержаны: что называется, тогда этого не носили, в нашей компании по крайней мере.

Защищались по-разному. В издательствах, где я работал, я брал книги, и мы их делали вместе: Соболев, Эрнст и я. Была, например, книжка Межелайтиса, она выходила в «Молодой гвардии», и Межелайтис придумал, чтобы она состояла из пяти частей, как бы пальцы одной руки, а мы придумали, что на шмуцтитулах Эрнст должен нарисовать руку, из которой пальцы торчат по-разному, — для каждого шмуцтитула свой, остальные сжаты в кулак. У меня до сих пор есть куча тех его рисунков. Два висят на стене дома, один я воспроизвожу в своей книге. Оформление той книжки вышло довольно богатое; когда я был у него в Нью-Йорке, видел: она стоит на столе, на видном месте, значит, он ею гордится.

Иметь с Эрнстом дела было сложно. Мы не бедствовали, но главное было получить работу, выклянчить ее, а уж если она была, ты был в шоколаде. Но Эрнст подлизываться не умел, темперамент бешеный, всегда подавал себя одинаково: я гений, и будьте счастливы, что я к вам пришел. Он был старше нас, у него был опыт войны, и он был серьезно ранен, у него были ордена, медали. В те времена воевавшие ходили с поднятой головой, были моложе и яростнее.

Но за ним всегда признавалось лидерство, под ним ходили все: цэковцы, гэбэшники. Когда ему было 80, он приезжал в Москву, поставили его «Древо жизни» в вестибюле пешеходного моста «Багратион», потом мы пьянствовали в ресторане. И вдруг он мне говорит: видишь того мужика, помнишь его или нет? Я говорю: нет, не помню. А он говорит: да это же главный, кто за нами следил, из ГБ.

После 62-го года они на всех нас висели, значит, с ними надо было дружить — принцип такой. Их надо было напаивать, рассказывать им байки, делать вид, что ты настоящий советский человек, в первую очередь думаешь о родине, если что — немедля придешь и все доложишь. И телефоны прослушивались, и хвосты ходили, к тому же к нам ездили всякие иностранные ребята, а за ними — свои хвосты. Устроят очередной шмон на таможне, отнимут или наши рисунки, или какие-нибудь пленки, все время надо было оправдываться… Но мы как-то приспосабливались, и Эрнст отчасти приспосабливался тоже.

Хотя ему противостояла тогда вся мощная советская структура изобразительного искусства, в котором были и большие деньги, и большая власть. А он не мог нравиться ни одной власти: в силу независимости таланта и поведения.

Хотя история в Манеже нас расколола, хотя власть наша нас поделила, и после все пошли в разные стороны, Эрнст в Манеже был король. Никита прошелся по двум залам, сначала на мне оттоптался, в следующем попробовал напасть на Юлло: «Мы вас будем сажать!», а Юлло в ответ: «А я сидел уже семь лет!» Хрущев сразу замолк, выскочил в маленький коридорчик и уже собрался уходить, как вдруг на него выскакивает Эрнст, вытаращив свои черные глаза, и говорит: «Никита Сергеевич! Вы глава государства, я хочу, чтобы вы посмотрели на мои работы. Я скульптор, мои работы серьезные…» Тот растерялся, с ним так уже давно никто не говорил, все уже давно хвостами мели по паркету, а тут вдруг совершенно запросто. И говорит: пошли! И там уж Эрнст вел себя так, что вошел в историю.

Перед его отъездом, в 1975-м, я сделал его портрет. А вернулся он только через 20 лет, не окончательно, первой выставкой в Москве и попытками сделать несколько памятников жертвам «усатой» бойни — в Магадане, Воркуте, Екатеринбурге, его родном городе Риге. К этому времени Рига стала заграницей, а амбиции уральцев скопились в тупой антисемитизм. (Еврей из Америки будет ставить памятники нашим христианам!) В Воркуте не было денег, и только Магадан осилил весной 1996-го открыть памятник.

Мне иногда кажется, что ему так и остаться в истории скульптором мертвых — барельеф крематория, надгробие Хрущеву, памятники на многих кладбищах Москвы, Магадан…

Позже Эрнста стали рядить в мантии академий, он стал лауреатом премии России, слепил президента Ельцина с драгоценными камнями, от имени России подарил своего Мёбиуса Организации Объединенных Наций. Но то, что Неизвестный был лидером своего времени, на уровне Солженицына и Сахарова, изменить уже не сможет ничто.