СТАЛКЕРЫ ВЫШЛИ ИЗ ЗОНЫ

НАШИ ДАТЫ

За неделю до даты — двадцатилетия чернобыльской аварии — позвонила в город Губкин (Белгородская область) Александру Шокову — герою публикации в «Новой» полуторагодичной давности. Вопрос у меня был единственный: квартиру дали?В сентябре...

За неделю до даты — двадцатилетия чернобыльской аварии — позвонила в город Губкин (Белгородская область) Александру Шокову — герою публикации в «Новой» полуторагодичной давности. Вопрос у меня был единственный: квартиру дали?

В сентябре 2004 года девять губкинских чернобыльцев начали голодовку, чтобы добиться положенных льгот и жилплощади. Александр Шоков и Сергей Объедков проголодали 45 дней, пока из Москвы не пришло решение: квартиры чернобыльцам-инвалидам выделить. Но тогда это были только ведомственные бумажки с подписями…

Шоков по телефону на главный вопрос ответил: «Приезжайте, квартиру покажу».

Он подъехал к гостинице на новой машине — «Жигулях»14-й модели. Вышел, поздоровались. Шоков выглядел хорошо. Он выглядел отлично по сравнению с тем Шоковым, который рассказывал мне эпопею с голодовкой в ноябре 2004-го, спустя неделю после ее окончания. Тогда он похудел на 18 килограммов, сейчас влезает в прежние штаны. Если честно, то он, конечно, тощий.

По дороге я все пыталась подробнее узнать про здоровье, Шоков отмахивался. Сказал только, что после голодовки к его вегетососудистой дистонии добавилась аритмия. Пьет таблетки, дали вторую группу инвалидности.

Мы приехали, и он, распахнув двери, сказал: «Вот как теперь живем». В трех небольших комнатах было пусто и пыльно от побелки. Из мебели диван, старый телевизор и шифоньер. Ремонт Шоков делает сам — поэтому все так долго, уже год. Он на днях шпаклевал стену, стена поплыла куда-то, и Шоков упал вместе со шпателем. Хорошо, что на диван, а не мимо.

Александр Шоков, 47 лет, инвалид второй группы. В Чернобыле работал в мае 1986-го:

«Мы с Серегой денег обещанных на жилье, после того как в Москве нам в МЧС бумаги подписали, до конца ноября ждали. Их все не перечисляли, и мы еще тогда обсуждать стали: может, еще голодовать начнем, если обманут. Но, конечно, трудно это… И все же 30 декабря нам деньги перечислили, а 31-го мы въехали в эту квартиру. Я этот день помню. Я водки выпил, на диван прилег, а потом проснулся один в темноте и разрыдался… Лежу, думаю: «Елки-палки, какой же кровью мне все это далось…», и обида страшная. Не на страну и не на аварию чернобыльскую. На людей. Это ж какие-то конкретные чиновники меня по квартирным очередям гоняли, кто-то же номер моей очереди в бумаги вписывал. Я ж стоял, я понимал, что надо ждать. У меня в общаге на 36 метрах — я с женой, два сына и теща парализованная. А меня, когда я право на квартиру в 2000-м получил, в льготную инвалидную очередь сначала десятым записали, потом вторым. Еще через два года все очереди чернобыльские в области объединили, и я стал 221-м. Были у меня варианты?

…Нет, я ни о чем не жалею. Что так бы я помер, что эдак. Теперь хоть квартира есть и деньги, что государство задолжало как компенсацию за утрату здоровья, выплатили. Я машину купил и гараж.

Когда мы на голодовке были, к нам вся местная власть ходила, уговаривала прекратить. Еще и стыдили.

Пожить бы еще… А здоровье? Нас после голодовки только обследовали, потом нет. А зачем? Тогда нас на томографе с Серегой посмотрели — у обоих в мозгу затемнения какие-то. Говорят, киста. Нет, оперироваться я не хочу — это ж голова. Катю жалко. Она тогда вместе с нами две недели проголодала, и у нее кальций весь из организма ушел. Зубы теперь болят…

Я — герой? Да о чем вы? Вон у нас по деревням полно мужиков-героев пропадает. Они ж никогда ничего не получат. Это ж биться надо, а кто за них биться будет. Помирают потихоньку…».

Мы еще походили с Шоковым по пустой квартире, прикидывая, как лучше мебель расставлять, когда эта мебель будет. Очень все по плану для жизни комфортно выходило. Шоков, открывая по очереди двери, все говорил самому себе: «Мне бы все это лет десять назад получить, лет бы десять назад…».

Потом он предложил: «А поехали к Малиновскому! Он — самый известный среди нас чернобылец. Он Страсбург выиграл. Я же, считай, по его пути пошел с голодовкой».

Мы сели в новую машину Шокова и поехали в Старый Оскол к Малиновскому. Второй год Игорь Малиновский с семьей живет в трехкомнатной квартире, которую город выделил ему после того, как он вместе с пятью товарищами-чернобыльцами устроил накануне президентских выборов голодовку.

Игорь Малиновский. 43 года. Работал в зоне реактора с 7 сен-тября по 26 октября 1986 года. Инвалид 2-й группы:

«Я все эти двадцать лет про Чернобыль не думал. Чего про него думать каждый день. Хотя вы сейчас спрашиваете, и если вспомнить…

Когда разнарядка к нам на завод пришла — ехать, жена в меня вцепилась мертвой хваткой — не пущу. Несколько дней воевал с ней, а она: если уедешь, разведусь. У меня и мысли не было, чтоб отказаться. Вы ж знаете, как нас воспитывали — Родина и все такое. Я так думаю, правильно воспитывали.

Я про Чернобыль не думал до тех пор, пока в 98-м меня с работы на «скорой» в больницу не увезли. Плохо стало. Обследовали — и сразу вторую группу инвалидности дали. Энцефалопатия, сосуды, печень. Вот тогда мы с женой и стали задумываться. У нас дочь младшая 88-го года рождения. С детства у нее со здоровьем плохо. Жары не переносит вообще, маленькую в детский сад отдать не могли, сразу болеть начинала. А в школе начала учиться — еще хуже стало. Придет бледная-бледная — и рвота. Часто в обмороки падает. Думаете, докажешь кому, что это с Чернобылем связано? Нет у нас в стране таких инструкций. А я в этом уверен. Вон и у Шокова сын Женька в 87-м родился, те же симптомы. Кого это, кроме нас, волновать будет?

Вы не думайте, что эти голодовки наши — шантаж государства. Это отчаяние и безысходность. Знаете, сколько за эти годы в разных кабинетах от чиновников слышал: «А что вы здесь удостоверение предъявляете? Я вас туда не посылал». Я как из Сибири в Оскол к родственникам перебрался, на работу ни разу устроиться не мог. Если чернобылец да еще инвалид, то все, шансов никаких. Это ж тогда вся эта канитель со льготами на предприятие ляжет. А кому это надо?

Я пять лет судился — областной суд, Верховный, прокуратура. В Страсбург документы отправил. Иногда думал — не выдержу. Жили в комнате в общаге, 13 метров без кухни. Девочки росли, на полу спали, я через них ночью, когда не спалось, перешагивал.

У меня мысли тогда были — застрелиться. Я серьезно об этом думал…»

Малиновский резко встал и ушел курить на балкон. Он курил долго, и я еще подумала, что вот ту папку бумаг, которые он собирал по судам, — в полметра толщиной — человеку работающему не осилить. Это время нужно по судам ходить и силы — и отчаяние, когда силы кончатся. Что получалось? Получалось, что Малиновский — счастливчик, потому что инвалид. А если б работал, то все — вопрос закрыт, и никакого Чернобыля в зачет покалеченной жизни. Покалеченной жизни стоимость выносят только через суд, а не предъявлением в собесе корочки ликвидатора и инвалидного удостоверения. Это норма такая, отработанный алгоритм.

Малиновский докурил, и в дверь позвонил Нечаев. На стол поставили третью кружку для чая. Они теперь выпивают редко. С годами водку переносить хуже стали.

Анатолий Нечаев,

53 года. На ликвидацию последствий аварии ездил в 86-м дважды. Инвалид 2-й группы:

«…Ну да, я тоже инвалид. А я здоровых ликвидаторов не встречал. Нет таких. Диагноз у нас у всех одинаковый — голова болит и сна почти нет. Не сплю я. И вот еще зубов не осталось.

Было ли страшно? А это только дурак не боится. Там первые три дня будто комок какой в груди. Ну, представьте, город пустой, машины во дворах, куры бегают, велосипед детский валяется — и никого. Радиацию не видно, но к концу дня респиратор становился красный от йода, который распадается.

«КамАЗы» первые пришли в Чернобыль…У них там такие специальные чехлы на сиденье были пришиты. Мы их «трусы» называли. Тяжеленные. Их надо было специальным ключом пристегивать. Ну я первый раз метров двести проехал, чертыхнулся, отстегнул их какой-то отверткой и без них попер. Потом, когда пошла работа, азарт начался и страх пропал. Наш комбат говорил: «Кто больше ходок сделает — литру ставлю».

Мы работали по 16—18 часов в сутки Грунт зараженный вывозили. Первым посылали солдатика уровень радиации мерить, потом человек от науки палкой определял, на сколько грунт снимать. За ним нагонят ребят со штыковыми лопатами — и поехали. В мой «КамАЗ» шесть контейнеров входило. Заезжаешь в могильник. От могильника дорожные плиты везешь обратно, чтобы их укладывать. Самое страшное было заезжать под реактор, мусор оттуда вывозить. Какая защита? В обыкновенных кирзовых сапогах работали и гимнастерках. Я и сейчас помню посекундно, как под реактор заезжал. «КамАЗ» весь свинцом запаян, только окошечко маленькое желтое впереди и рация у меня. По рации сверху команды дают, куда сдавать. Восемь раз должно было толкнуть кузов, когда в него контейнера грузили. И вот меня до сих пор этот вопрос мучает: а кто там лопатами этот груз насыпал? Хоть кто-нибудь из них жив?

Приедешь после такой смены, а в клубе весь вечер и всю ночь кино крутят — комедии, порнуху… Не до мыслей.

А потом я вернулся в Оскол, и у наших ребят на предприятии, чтобы работу оплатить, стали справку требовать, что мы там и в выходные работали. Не было у нас этой справки».

Нечаев достал из папки несколько листков — проект часовни. «Вот мы денег с Малиновским нашли на строительство, хорошие люди помогли. Надо, чтоб память ребятам была. Некоторые из наших говорят: «А вы лучше деньгами отдайте тем, кто жив». Я так думаю, память важнее».

После голодовки в Губкине, впервые за двадцать лет после аварии, Белгородской области было выделено сразу 54 квартиры для чернобыльцев. Аналогичные голодовки прошли в Питере, Туле, Воронеже. На вопрос: «А можно ли было другим путем отстаивать свои права?» — Шоков, Малиновский и Нечаев ответили разом: «Мы никогда и ничего бы не получили. Никогда».