Счастливый тринадцатый

Алина Сапрыкина собирается строить музей, которым можно гордиться

Досье

Алина Сапрыкина — новый директор Музея Москвы. Игрок молодой команды арт-менеджеров, которые пришли изменить Москву к лучшему.

На факультете философии МГУ занималась Сартром, Камю, Хайдеггером. Выросла в профессорской семье, отец — культуролог, мать — экономист. Студенткой подрабатывала переводами для «Эха Москвы», работала редактором на «Авторадио». После аспирантуры придумала и осуществила с группой товарищей первый арт-кластер в Москве — Artplay. Восемь лет была арт-директором Artplay, два года сотрудничала с ЦСК «Гараж».

Тема диплома — «Свобода воли в философии экзистенциализма».

— Чувствуете себя в новой роли уверенно или собираетесь учиться в процессе?

— Безусловно, собираюсь учиться. Но чувствую себя уверенно. Честно говоря, я всю жизнь мечтала заниматься музеем. У меня были музейные проекты, среди музейщиков много друзей. Когда меня назначили, с поздравлениями позвонили пять или шесть директоров, не только российских, так что в этой компании я себя чувствую своим человеком.

— На дверях вашего кабинета пока висит табличка с именем старого директора. Новую уже заказали?

— Да, это сделали мои сотрудники. Они, кстати, замечательные. Есть волшебные специалисты, великолепные знатоки. На первом собрании коллектива я им сказала: мы вместе будем делать такой музей, чтобы мы гордились, что его сделали. Я буду работать на усиление проекта, на его расширение. И если мы объединимся — это касается не только музея, а вообще города, если вовлечем в этот проект самых амбициозных, профессиональных, прекрасных, — это даст результат.

— Музей Москвы, что называется, много лет не на слуху. А между тем фонды богатые, помещения замечательные…

— Новую роль для музея надо создавать. Но не то чтобы совсем уже заново. Так случалось, что он всегда был особенный. Его меняли в зависимости от ситуации в стране: то он был историческим, то коммунального хозяйства, то строительства и реконструкции города. Сейчас это просто Музей Москвы — вчерашней, сегодняшней, завтрашней. И он — из самых старых в России: 116 лет.

А в мире музеи городов относительно молодые. Есть многофункциональные, современные, а есть маленькие, уютные. Музей в Париже — муниципальный, а в Берлине — частный, потрясающий музей в Лондоне, современный, а главный экспонат, кстати, — карета лорд-мэра.

— А у вас какой главный экспонат?

— Таким экспонатом могли бы стать Провиантские склады. Если восстановить их исторический облик, создать экспозицию об их истории.

— В вашей прошлой работе какая часть должности была важнее — «арт» или «директор»?

— Мне удалось их совместить: побывать и куратором, и продюсером — человеком, который должен уметь сделать все — от бизнес-плана до разработки экспозиции. Так сложилось. Кластер — такая организация: денег нет, а хочется делать серьезные выставочные проекты. Так делай!

В 2003 году мы взяли совершенно убитое, но потрясающее по красоте здание красильного цеха 1905 года, узкое, глубокое, светлое, с готическими пропорциями. Кроме выставочного зала, на десяти тысячах квадратных метров ничего не было, надо было наполнить здание проектами, поселить архитектурные бюро и галереи, открыть кафе. Когда мы потом переехали на Курскую, чтобы оживить уже вторую свою площадку — надо было привезти туда Четвертую московскую биеннале, пригласить выставку Шанель, подружиться с лондонским музеем Виктории и Альберта, а параллельно залить новые полы, поддерживать молодых художников, кураторов, находить гранты. Тогда возникла мощная творческая энергия.

А моя работа с «Гаражом», которая случилась в период переезда Artplay с одной территории на другую, дала дополнительный колоссальный опыт, новое видение, расширила контакты и горизонты, помимо того, что запуск «Гаража» был важнейшим событием в культурной жизни Москвы.

— «Москва раньше была городом студентов, а стала городом торговцев», — сказал мне как-то Владислав Виноградов, замечательный режиссер-документалист. Ваш музей намерен менять среду?

— Несомненно. Я вижу свою задачу в том, чтобы создать центр современных коммуникаций, который создавал бы для города новые смыслы.

— Урбанистика сегодня уже наука. Предполагаете ею заниматься?

— Да, это часть нашего завтра. Но урбанистические темы придумали еще в древнем мире.

— Музейщики — хранители, но, как правило, пассивные, а в вашем случае хранительство может быть и активным процессом. Собираетесь выходить на улицы и площади? Хранить не только предметы, но и старую Москву?

— Да, у нас уже есть планы совместных проектов с Манежем, с другими музеями, с парками, с Москомнаследием, с «Архнадзором». Нужен диалог, объединение единомышленников. Кстати, моя самая первая выставка в первом Artplay, на улице Тимура Фрунзе, была посвящена уходящей Москве, и потом 15 огромных фотографий с той выставки путешествовали со мной, где бы я ни работала: виды Москвы, которой уже нет, дворы с галереями, переулки. Я их и сюда привезла.

Сейчас важно понять, какую роль музей может играть в Москве, как его моделировать. Есть идея разрабатывать будущую концепцию на конкурсной основе, привлекая и западных специалистов.

— А первоочередные задачи?

— Проанализировать ситуацию с фондами. Собрание — миллион экспонатов: археологическая коллекция, фарфор, костюмы и так далее. Петр Сытин, один из первых директоров, создал еще и колоссальную библиотеку.

К тому же Провиантские склады — и телеги, и лошади когда-то здесь разгружались во дворе, где потом построили мойку для машин, — долго не ремонтировались, находятся в ужасном состоянии, нуждаются в реставрации. Но все работы могут проходить поэтапно, музей тем временем может развиваться.

Я не собираюсь действовать быстро, скорее осмысленно и подробно. Вот на днях запускаем первый фестиваль, который пройдет в нашем дворе с 12 по 16 июня. Называется «Счастливый тринадцатый» — реконструкция праздника сто лет назад, он будет игровым и образовательным. Приглашаем архитекторов, журналистов, поэтов, перформансистов, музыкантов, будут лекции по Москве десятых—двадцатых годов, цыгане, Вертинский, немое кино, посвященное путешествию императорской семьи по России в 1913 году, в год трехсотлетия дома Романовых.

— Объем музейного бюджета достаточный?

— Конечно, его надо оптимизировать. Музей мог бы сам искать дополнительные средства для развития, а не только получать их от государства, привлекать меценатов и спонсоров.

— Что еще будет в музее, кроме музея?

— Проекты в проекте: музейный магазин, ресторан, центр документального кино, который, кстати, у нас открывается совместно с ЦДК уже 6 июня. Наш двор — редкое чудо — тоже превратим в творческую площадку. Музей переехал в здания Провиантских складов в 2011-м, никак еще толком не успел развернуться, сейчас очень важно открыть это место для людей.

— Ваши собственные отношения с Москвой? Какое ваше любимое место?

— Например, начало Рождественского бульвара, с видом на несколько монастырей. Переулки Китай-города и Сретенки. Еще на Воробьевых горах рядом с Институтом физической химии есть такой старый заброшенный жилой дом, рядом с которым спуск к реке, там ощущение, что ты где-то на море — лопухи, деревянная лестница, ручей, очень зелено, и ты можешь себя представить в 1913 году. Там неба очень много, открытого воздуха… И мы там гуляем с детьми.

Москва — удивительный город, странный, контрастный, местами очень таинственный, ты можешь просто идти по улице и зайти в подворотню или в сквер — и попадаешь в отдельное пространство, будто падаешь, как Алиса, в другой мир, другое время. В любом месте города это может с тобой произойти. У некоторых художников в таких местах сохранились мастерские, есть палисадники. И мы думаем, не сделать ли особую программу с посещением подобных мест.

Москву я чувствую через людей, через архитектуру, через истории, которые здесь случаются. Здесь тихие и уютные места соседствуют с местами невероятной энергетики, которая просто бьет ключом. Когда Манежная площадь была свободна, она ведь была совсем другая…

— Есть у вас ощущение поддержки властей?

— У меня есть ощущение, что в Москве что-то существенно меняется. Приходят в правительство прогрессивные менеджеры, появляются молодые, умные чиновники. У них другой подход к работе, другие мозги, и я надеюсь, что стану частью этого контекста.