Островитяне

Глеб Шульпяков. Музей имени Данте: роман. — М.: Эксмо, 2013

Поэт Глеб Шульпяков — автор трех сборников стихотворений, книг путевой прозы и восточной трилогии (романы «Книга Синана», «Цунами», «Фес»). Его новый роман «Музей имен Данте» лишен восточной экзотики. Он обстоятелен и непрост, и не сразу отвечает на вопрос, сюжетный ли «худлит» перед нами — или всё серьезнее

Поэт Глеб Шульпяков — автор трех сборников стихотворений, книг путевой прозы и восточной трилогии (романы «Книга Синана», «Цунами», «Фес»). Его новый роман «Музей имен Данте» лишен восточной экзотики. Он обстоятелен и непрост, и не сразу отвечает на вопрос, сюжетный ли «худлит» перед нами — или всё серьезнее, тем более что финал книги выдержан в традиции «Доктора Живаго»: стихами одного из героев, вымышленного поэта по имени Гек.

Декорация первая: наши дни, съемочная группа федерального телеканала колесит по стране, снимая цикл программ о заброшенных памятниках истории. О тьмутаракани, где еще живы умные и терпеливые люди, оберегающие то, что осталось от культурных и исторических ценностей.

Повествователь в романе — ведущий этой программы. Во время съемок на Белом море, на Острове (именно так, с большой буквы) он обнаруживает безымянную могилу. По легенде в начале 50-х здесь после лагерей жили (или скрывались?) двое: он и она. И вот герою достается дневник одного из этих «романтических» островитян. Дневник, который посвящен единственной истории — неразделенной любви. Декорация вторая: Ленинград 1930-х.

Параллельно герой «Музея» припоминает и свою неразделенную любовь — актрису Аню, с которой встретился в студенчестве и тогда же, под выстрелы у Белого дома, потерял. Декорация третья: Москва, октябрь 1993-го. Так выстраивается перекличка между эпохами и людьми, каждый из которых по—своему не нашел выхода сильным чувствам. От глав «Дневника неизвестного» к 90-м годам дорожка тянется через «Музей имени Данте», поскольку автор дневника когда—то переводил в честь своей Беатриче «Божественную комедию». Попытка его оказалась утопией, пылкого неофита опередил Лозинский. И тому ничего не оставалось, как самому написать о Беатриче книгу стихотворений. Уже в наши дни в память о забытом поэте возникает в провинции музей, вбирающей в свои закрома всё, имеющее касательство к тени гонимого флорентинца: от редких изданий до доморощенных поделок. Сам «Дневник неизвестного» дополняют письма от предмета обожания влюбленного ленинградского поэта. И всё, что уже и так казалось запутанным, запутывается окончательно. Встретились они или нет? Кто в могиле на Острове? Этим вопросом замыкается беллетристическая канва романа. Всё остальное здесь по другой части, поскольку она написана не об «идее любви, которая больше самой любви», а о поколении.

Это поколение я бы назвал не «потерянным», а «растерянным». Именно о нем от книги к книге размышляет Шульпяков. Это поколение взрослело «без царя в голове», поскольку свобода 90-х обрушилась на них в нежном возрасте и осталась фактом, ни к чему, кроме себя самих, не применимым. Отсюда характерная поколенческая черта — невозможность найти себя, встроиться в социум. Вечный разлад с собой и со временем, от которого не спасают ни метания по заграницам, ни «запретные плоды», ни успех и узнаваемость в обществе. Оказывается, дело не в них. А в том, что вожделенная внутренняя гармония с миром благодаря этой свободе так и не состоялась. Вот откуда это ощущение главного героя: непонимания и нежелания понимать того, что происходит вокруг. Невозможность примкнуть ни к одной из воюющих сторон.

Само собой, телепередачу о затерянных памятниках, о последних энтузиастах — закрывают. Не из цензурных соображений, а просто потому что — рейтинг. Нет ничего интересного для современного российского человека в руинах прошлого. И люди, живущие этими руинами, этой памятью — не нужны тоже. Они, умные и тонкие, лучшие — отживающий вид. Вот почему так нужен автору «Музея» уход в историю про неизвестного поэта и Остров, любовь и Беатриче. Как звено, что соединяет рассыпающееся на глазах Время.

Однако Шульпяков не историк и не философ. Он относится к роду педантичных наблюдателей и это касается всего — от современной Москвы до узнаваемых местечек с прозрачными именами Долговое, Устье, Двинск, Нежельск или Дубровичи, где мечутся его герои. С поэтической маниакальностью Шульпяков отлавливает детали. Автора тянет к вещественному, плотному, а в языке — к емкости и скупости выражения. Но человек — материя более сложная и если обозначаемая, то лишь несколькими из своих сторон. Отсюда, возможно, и любовь романного героя к актрисе Ане — которая и не любовь вовсе, а привязанность к значению в его жизни определенной женщины. Из-под которого та, как и положено живому человеку, выскальзывает. Эта самая Аня остается фантомным персонажем всей книги. В отличие от остальных героев, она ничего не декларирует и не ищет. Она призрак, идея фикс. Она кочует во времени и пространстве, и тянет за собой на поводке героя. Однако именно благодаря этому призраку герой под занавес оказывается там, где должен. Он хочет повторить подвиг безымянной пары, даже если она не существовала. Запирается в одиночестве на Острове. «Где мое время? — спрашивает себя этот новый островитянин. Ищет его. У Николая Федорова, например — там, где «центр тяжести общества нужно перенести на кладбище». Что без прошлого нет будущего. А вдруг это правда? И действительно именно здесь, где время и пространство, как стрелки на часах, непрерывно сходятся, можно что-то уловить в бессмысленном шуме времени? От которого герой бежит и к которому возвращается? Вдруг именно здесь и можно — договориться, наконец, с самим собой?

Виталий НАУМЕНКО