УЛИЦА ОДНОЙ ДЕВОЧКИ

БОЛЕВАЯ ТОЧКА

О на из тех, кто потерял ребенка. Тамика, Тамерлана. Сыну было тринадцать. Своего суженого Ольга встретила в Читинской области. Приехала на родину мужа в Беслан. Год назад он умер. «Это хорошо, — говорит Ольга, — что он не дождался смерти...

О на из тех, кто потерял ребенка. Тамика, Тамерлана. Сыну было тринадцать. Своего суженого Ольга встретила в Читинской области. Приехала на родину мужа в Беслан. Год назад он умер. «Это хорошо, — говорит Ольга, — что он не дождался смерти сына».

С тремя детьми она моталась без квартиры: то у свекрови поживет в Беслане, то в соседней деревне Фарн у двоюродного брата. Так и мотается до сих пор. Ольга — специалист по озеленению. Летом зарплата доходит до трех тысяч рублей. Зимой — одна тысяча двести.

Тамик был надеждой семьи.

Как ни уговаривала Ольга детей учиться в Фарне, ничего не вышло. Ну не оставит Тамерлан своих друзей. Никогда!

Все трое детей Ольги оказались в заложниках. Сейчас есть законное право со Стасом и Татьяной поехать в Сочи. Путевка с первого ноября.

Ольга ждет встречи с заместителем министра образования. Приехала из Фарна в девять утра. Будет просить разрешения взять с собой соседскую девочку десяти лет.

— На нашей улице живут одним домом. Было пятнадцать детей. Двенадцать погибли. Остались трое. Алину с пробитым глазом отправили в Германию. Остался один мальчик и десятилетняя девочка. Она выходит на улицу, а там — НИКОГО! Ты это можешь представить?

Отчего такой просительный вид?

— Она не проходит по графе «пострадавшие». Мы из первой школы, а она — из пятой.

Ребенок из Беслана — не пострадавший? Так бывает? Бывает! По дурацкой форме, имеющей быть в Беслане.

В четыре часа дня по коридору прошел замминистра. Увидел Стаса, щелкающего семечки.

— Семечки убери, — сказал.

Стас убрал, хотя шелуху на пол не бросал.

Десятилетний заложник маялся в коридорах власти с утра. То пить просил, то грыз ногти, то с тревогой провожал взглядом мужчин в камуфляжной форме...

Ольга пошла на встречу. Я ее не дождалась. Девочка Зара с улицы не то Кацуева, не то Кодзоева не давала мне покоя.

Улица Коцоева оказалась по другую сторону железнодорожного полотна. На окраине Беслана. Мужчины вели земляные работы. Я спросила, где живет Зара.

— А вам зачем? — осведомился мужчина. Интонацию невозможно определить. Потом я узнаю, что у него погибли девочки-погодки. Ира и Алина.

Это настоящая правда: на улице Коцоева живет одна девочка.

Она почему-то стремительно вышла мне навстречу, будто ждала меня.

Вот с этим «навстречу другому», так мощно проявившимся в бесланских детях с первого по третье сентября в захваченном спортзале, я впервые столкнулась именно на улице Коцоева.

А теперь — внимание! Если бесланский ребенок связно, логично, последовательно рассказывает о каких-то событиях, не спешите делать вывод, будто у ребенка с психикой все в порядке.

Дело в том, что просто на этот раз ребенок собрал свои последние психические силенки и без запинки рассказывает вам о том, о чем думает денно и нощно. Жесткий, ясный рассказ (тем не менее!) сопровождается дрожанием рук, застывшим взглядом, а иногда кажется, что мы имеем дело с нулевой эмоцией. По сути же своей эта реакция — запредельная. Такое впечатление, что ребенок предчувствует разрушительную силу пережитого состояния и гасит его внутри себя.

Улица Коцоева — небольшая. Не улица, а переулок. Дети вместе играли, ходили в горы, купались в реке.

У Зары в друзьях были все, но русская Наташа Замесова — задушевная подруга.

— Мне и одной Наташи достаточно, чтобы всю жизнь дрыгаться, — говорит Зара и пытается удержать дрожащую руку.

Когда первый раз Наташа явилась во сне, Зара побежала к тете Лене (матери Наташи) и рассказала, что видела свою подружку живой.

Это так страшно: Зара знает, что Наташа мертвая, а видится ей прыгающей и бегающей. Видите эту бочку? Вот около нее Наташа прыгала.

На днях она увидела, как Наташа пришла к ней в дом и обняла ее.

— Я же чувствую, что это ее руки.

Диана, двоюродная сестра Зары, сказала:

— Это не сон. Это к тебе Наташа по правде ночью приходила.

Чаще всего ей вспоминается, как однажды на велосе они поехали в магазин за кассетами. Наташа правила, а Зара сзади примостилась. Оставили велос у магазина. Вернулись — велоса нет. Наташа сказала, что обязательно найдет свой велосипед, даже если его перекрасят.

— Она плакала. А я смеялась. Не потому, что велос был не мой. Мне было жалко Наташу, и я ее рассмешивала.

Домой идти побоялись. Уже вовсю их искал брат Наташи Игорь. По дороге потерял «одну шлепку». Сейчас нет ни Наташи, ни Игоря. Никогда не будет!

Во второй мой приход Зара была взвинчена, хотя пыталась держаться из последних сил. Речь рвалась. Она пыталась удержать нить рассказа — не могла.

— Ни вы, ни тетя Лена, ни мама — никто меня не поймет. Вы думаете, все из-за игры. Не с кем играть… А вот и нет…

Пауза затянулась. Вдруг выдохнулось:

— А я… из-за любви к человеку! Я знаю… Это любовь!

Вспомнила, как Наташа однажды сказала:

— Я умру — ты ни с кем не играй.

Пытаюсь объяснить, что Наташа имела в виду не реальную смерть. Это такая метафора — клятва в верности.

— Нет! Совсем нет! Я знаю, если бы я умерла, Наташа бы ни с кем не играла. Никогда.

Зара знает о погибших все. Предупреждает: если пойду к соседке, не дай мне бог проговориться, что от ее внучки в гробу были только ноги.

— Гроб был легкий. Пустой. Потом кое-что нашли в Ростове и подзахоронили.

Подробно рассказывает, как мама погибшего Шамиля кормила грудного младенца. Молоко пропало. Кто-то дал щепоть сухого молока. Младенец все слизал. Мать хотела передать ребенка другой женщине. Хотела остаться с Шамилем. «Они» не разрешили: «Если не оставишь мальчика — сама не выйдешь». Салимат, мама Шамиля, ушла.

Семнадцатилетний Алан остался бы в живых. Он уже выбежал. Увидел сестру и вернулся в спортзал.

…У погибшей Иры волосы были седые. Ей было четырнадцать лет.

И так — о каждом.

Пришел сосед Джамбулат. Это его дочка после первого взрыва, увидев пролом в стене, крикнула соседке Алине: «Давай рискнем!». Амина (7 лет) рискнула. Спасаясь, придерживала у щеки выбитый глаз. Такой и подобрал ее альфовец.

Джамбулат искал дочь всюду: в спортзале, моргах, больнице. В реанимацию не пускали. Отец отобрал у студента халат и увидел свою дочь. Взял снимки и попросил одного из врачей показать Рошалю.

— Сам и покажи. Ты же наш коллега, — сказал врач, обо всем догадавшийся. Рошаль посмотрел. Сказал, что девочка будет жить.

Джамбулат спас одного ребенка. Он так был счастлив. Ему показалось, что это Наташа. Девочка вцепилась в майку Джамбулата так крепко, что ее оторвать было нельзя. Надо было класть на носилки, а она не отпускает. Он говорил: «Дочка… дочка…». Майка вся в крови.

— Ты думаешь, я ее когда-нибудь постираю?

Джамбулат плачет. Как плачут только осетинские мужчины — навзрыд.

Он ходил занимать места на кладбище. Хотелось, чтобы там были вместе. Сначала заказал восемь могил.

Распорядитель покрутил у виска:

— Ты, парень, в порядке? Не того?

— Того! — ответил Джамбулат. — Нам и здесь нужна улица. Будем лежать, как жили.

В тот день хоронили тридцать восемь детей. Понимаешь, тридцать восемь. Наступило какое-то бесчувствие. Лично он, Джамбулат, ощущал себя зомби.

Зара помнит дни рождения всех, кто погиб. Наташе первого октября исполнилось бы десять лет, ее брату Игорю 2 ноября — двенадцать.

— Ведь исполнится, — твердо сказала Зара, будто я сомневалась.

Принесли фотографию Эммы Каряевой, любимой учительницы Игоря. Эмма крутит хулахуп. Она погибла вместе с дочерью Кариной. Говорят, что успела перед смертью поцеловать обручальное кольцо (у нее был второй брак, и она жила в ожидании свадьбы). Все, кто рядом с учительницей, погибли: Яна Рудик, Марина Ногаева, Алина Теттова, Батрас Хаблиев.

…Пришли Лена и Юра Замесовы. Мама и папа Наташи и Игоря.

Юра родился в Беслане. Ощущает себя бесланцем. У него к журналистам один-единственный вопрос:

— Почему вы врете? Неужели вам так много платят, что вам уже не жалко людей и вы все врете? Вы ведь и этого не напишете. Побоитесь! Я ничего не буду говорить о власти. Они — г… Это знают все. Можете это не писать. Мне все равно. Мне нужны мои дети. Двое моих детей. Мальчик и девочка. Кто оценил человеческую жизнь в сто тысяч?

Юра говорит правду. Беслан никогда не простит властям двух вещей: ни того, что никто не пришел, ни этой жуткой цифры — 354. Цифра 354 в переводе с осетинского означает не количество, а качество российской политики. Это мера отношения власти к народу.

С гор тьма спустилась быстро. Мне еще шагать и шагать по придорожной насыпи.

— Не ходите, — говорит Юра. — Уже темно. Опасно. Мы ведь не знаем, что может сотворить человек.

Вызывают такси, и Джамбулат довозит меня до дома.

…Погибшие дети с улицы Коцоева:

Тамерлан Царахов (13 лет),

Анна Теттова (12 лет),

Ирина Теттова (13 лет),

Наташа Замесова (9 лет),

Игорь Замесов (12 лет),

Ирина Таучелова (14 лет),

Светлана Таучелова (13 лет),

Зарина Болоева (12 лет),

Мадина Болоева (10 лет),

Шамиль Сулейманов (7 лет),

Алан Гайтов (16 лет),

Белла Кокойти (12 лет).

У Болоевых погиб отец — Вадим.

P.S. Узнала, что у Зары, возможно, появится путевка в декабре.

— Никогда! Не поеду! Я хотела поехать с тетей Олей. Если бы я поехала, у нее снова было бы трое детей. Как было раньше. Ей было бы хорошо.

Такое детское мышление никогда не будет понято министерской башкой. Природный замес другой.

И еще — последнее.

Когда Зару спрашивают, чего она хочет, ответ всегда один:

— К Наташке.

Это к вопросу о том, есть ли в Беслане не пострадавшие дети.